Из меннонитской тетради моего прадеда

Глава 12. Мечта старого деревенского учителя
— Всегда довольны и веселы, всегда! Да пусть светит Солнце! — весело и беззаботно щебетали мои маленькие ученики.
У них было прекрасное настроение, хотя прямо сейчас им предстояло вместе со мной разобрать и понять суровую, мудрую басню Ивана Андреевича Крылова «Свинья под дубом»:
Свинья под Дубом вековым
Наелась желудей досыта, до отвала;
Наевшись, выспалась под ним;
Потом, глаза продравши, встала
И рылом подрывать у Дуба корни стала.
«Ведь это дереву вредит, —
Ей с Дубу Ворон говорит, —
Коль корни обнажишь, оно засохнуть может».
«Пусть сохнет, — говорит Свинья, —
Ничуть меня то не тревожит,
В нем проку мало вижу я;
Хоть век его не будь, ничуть не пожалею;
Лишь были б желуди: ведь я от них жирею».
«Неблагодарная! — примолвил Дуб ей тут, —
Когда бы вверх могла поднять ты рыло,
Тебе бы видно было,
Что эти желуди на мне растут».
Невежда так же в ослепленье
Бранит науку и ученье
И все ученые труды,
Не чувствуя, что он вкушает их плоды.
Что ни говори, а Крылов умел с только ему присущей лёгкостью, да ещё и в шутливой форме преподнести нам на блюдечке пороки людей во всей их неприглядной красе. Вот и басня «Свинья под дубом» не стала исключением. Кто же главный герой этой истории? Свинья, которая не способна видеть дальше собственного носа? Или Ворон, которого она не собирается даже слушать?
Нет. Главный герой этой басни — сам вековой Дуб. Именно он отражает образ умудрённого опытом человека, скорее даже праведного старца, который не пытается насильно наставить невежественную свинью на путь истинный, а лишь в сердцах горько констатирует очевидную истину.
Вот так и я в те минуты всем своим существом чувствовал себя этим умудрённым дубом. Огромная ответственность за этих маленьких, таких милых и искренне мной любимых учеников лежала на мне тяжёлым, почти невыносимым грузом. Они весело пели, беззаботно играли, и в силу своего нежного возраста им казалось, что окружающий мир безопасен и ласков, что они всегда будут защищены от любых невзгод и находятся под надёжным крылом. А под чьим именно? О подобных вещах они в своей детской беспечности даже не задумывались.
В те дни в моих частых мыслях и видениях менонитские сёла представлялись мне окутанными плотным, непроницаемым туманом, в то время как весь остальной окружающий мир и вовсе был погружен в глухую, пугающую тьму. Этот туман то медленно поднимался к небесам, то вновь тяжело опускался на землю, и со стороны это движение во многом походило на мерные, зловещие волны океанского прибоя. А окрестности всё равно оставались тихи, неподвижны и мертвенно черны.
Но вдруг сквозь эту удушливую тишину я услышал сильный, раскатистый грохот, донёсшийся со стороны Хортицы. Мрачный туман на мгновение расступился, и моему взору открылась удивительная, поразительная картина. Сотни рабочих рук дружно носили тяжелые бревна и кирпичи, и прямо на моих изумлённых глазах из ничего вырастало красивейшее, величественное строение.
— Что вы здесь строите, почтенный? — удивленно спросил я проходящего мимо пожилого мужчину с гладко бритым лицом, который неторопливо курил огромную трубку.
— Дом учителей! — гордо ответил старик, выпускающая изо рта густое облако ароматного дыма.
— Такой большой? И как же вы с таким огромным делом справитесь? — спросил я, волнуясь до такой степени, что мои ноги буквально тряслись от сильного возбуждения.
— Либо делать что-то приличное и по-настоящему нужное, либо не делать вовсе ничего! — строго и весомо ответил старик.
— Слушай, отец... — замирая от надежды, тихо спросил я. — А будут ли в эту новую школу принимать пятидесятилетних студентов?
— Именно для этого мы и созидаем здесь наш колледж! [^1] — старик лукаво усмехнулся в пышные усы и снова затянулся своей трубкой.
На этой пронзительной мысли видение моё рассеялось, уступив место реальности. Ну в самом деле, Эрнст?! Разве можно желать в этой жизни чего-то большего, чем этот красивый, аккуратный меннонитский центр подготовки учителей, который из года в год будет выпускать в мир отличных, преданных своему делу педагогов?

Глава 13. Его лучший друг. Былые времена
В районе Таврии, примерно за двадцать лет до описываемых мной событий, жил один старый учитель-инвалид по фамилии Л. [^1] Чтобы старик хоть как-то мог сводить концы с концами, он подрабатывал торговлей мучными товарами. Это была своего рода благотворительность второй категории, которую из чистого милосердия и сострадания оказал ему местный богатый мельник. Старый учитель Л., признаться честно, на роль бойкого лавочника совершенно не годился, да к тому же говорил на ужасном, ломаном русском языке.
Тем не менее этот нескладный старик носил в своей впалой груди удивительно доброе, любящее сердце. Маленькие, но живые и пронзительные глаза свидетельствовали о его неподдельной верности и мужском мужестве. В обычной жизни он был крайне молчалив и редко вступал в пустые обывательские разговоры. Но стоило кому-то за столом завести речь о школе или народном образовании, как происходило настоящее чудо: его согнутая годами спина мгновенно распрямлялась, глаза загорались ярким огнем, а бледное лицо наполнялось искренней радостью и воодушевлением. Бурный поток горячих слов вырывался прямо из его сердца, когда старик приступал вспоминать о том далеком, поистине золотом времени, когда судьба позволяла ему жить и трудиться в своей любимой учительской профессии.
Я всегда испытывал к этому мудрому старику особое, трепетное чувство благодарности. В ту пору я был совсем молодым учителем, который всеми силами стремился доказать общине, что ему не зря доверили святое дело — учить крестьянских детей. К тому же я был сыном его самого лучшего, самого близкого друга — то есть моего покойного отца Бернгарда.
И когда старик Л. со слезами на глазах повторял мне, что я — сын его лучшего друга, эти слова отзывались во мне особенно большим, благословенным счастьем. Для меня в ту пору было намного важнее и почетнее быть сыном лучшего друга этого старого учителя, нежели сыном какого-нибудь прославленного генерала. Ведь генеральские чины приходят и уходят, а старая верная любовь и бескорыстная дружба — это и есть единственное настоящее золото на Земле.
Старый учитель Л. был школьным товарищем моего покойного отца и в юности они разделили на двоих немало испытаний — как говорится, вместе прошли и огонь, и воду, и медные трубы. Он всегда с превеликим удовольствием и особой теплотой пускался в воспоминания о моём родителе:
— Сидит как-то Бернгард у окна, — с улыбкой рассказывал старик, — и мечтательно смотрит вдоль улицы, в то время как все остальные его товарищи упорно и до седьмого пота зубрят сложные правила немецкой грамматики. Вдруг он оборачивается к классу и заговорщически шепчет: «Мальчики! Сегодня на уроке учителя Костгенгера мы все как один будем мычать!» Мы, конечно, удивились: «С чего это ты пришёл к такому странному заключению?» А Бернгард ухмыляется: «Да наш учитель только что купил в уличном ларьке столько дешёвой рыбы, что мы в классе просто-напросто задохнемся от этой вони!»
И ведь как в воду глядел! Когда начался урок, в помещении запахло так невыносимо, что хоть святых выноси. Ну мы, подговорив весь класс, и начали дружно мычать, плотно не открывая рта. Попробуй разберись в этом гуле, кто именно хулиганит! Правда, учитель Костгенгер дураком не был. Он быстро вычислил зачинщиков, а после урока несколько раз заставлял Бернгарда и меня по очереди ложиться на специальную порку-лавку. Наставник с особым усердием и знанием дела бил нас плёткой, преспокойно куря при этом свою огромную трубку и выпускающий клубы дыма... Да, суровые были времена, но какая же это была чистая, незабвенная юность!
После окончания школы более одарённый Бернгард Гардер сразу стал школьным учителем. Яков Л., напротив, был вынужден поехать в Токмак и наняться на работу в мрачную винную лавку.
Старик глубоко вздохнул и продолжил свой рассказ:
— Как учителя меня тогда никто не хотел брать. В конторах для простого писаря тоже места не нашлось, и что мне оставалось делать? Я невыносимо страдал в этом тёмном, зловонном подвале. Мой бедный, старый отец ничем не мог мне помочь. От этих душевных мук я совершенно потерял сон и аппетит. Этот невыносимо противный, удушливый запах винной лавчонки я, признаться, до сих пор не могу выносить... В те дни моя жизнь казалась мне безнадёжно напрасной, пустой и бесцельной.
Но в один из дней, совершенно неожиданно, мне был дан спасительный ответ на все мои мучительные вопросы. И принёс его мой лучший друг — твой покойный отец Бернгард. К тому времени он уже стал проповедником, и слава о его вдохновенных речах вовсю шла по Украине среди всех меннонитов, во всех колониях, доходя до самого Крыма и, конечно же, до моего винного погреба.
Я и сейчас, спустя десятилетия, отчетливо вижу его — серьёзного, статного и молчаливого, спускающегося по деревянной лестнице в моё мрачное подземелье. Он подошёл ко мне вплотную, очень внимательно посмотрел в глаза и сказал приглушённым, ледяным, но твердым голосом:
— Яков, ты здесь погибнешь! Здесь — истинное жилище дьявола! [[^1]]
Больше он не проронил ни слова. Бернгард крепко пожал мою дрожащую руку и, прежде чем я успел прийти в себя, стремительно исчез в проёме дверей.
В ту же секунду моё истинное положение стало мне настолько ясно, что я в этот же самый день навсегда ушёл из этого проклятого места, бросив работу безо всякой перспективы получить что-то лучшее. Но едва я перешагнул порог, как на душе мне стало так легко и светло, словно я нанялся на службу к самому Богу! И чудо не заставило себя ждать: почти сразу после этого я получил своё первое настоящее место учителя в колонии М.
— Прежде чем человек должен иметь твёрдую веру, — тихо добавил Яков, — и только тогда ты получишь небесное благословение, и все чёрные облака над твоей головой рассеются!
Старик бережно утёр набежавшую слезу и, направив свой мечтательный взгляд в туманную даль, продолжил:
— Да, Бернгард был моим самым лучшим, самым верным другом... И когда мы бывали вместе, я переживал поистине счастливейшие часы в своей жизни. Одно только его присутствие невероятно вдохновляло меня, придавало мне новых, недюжинных сил в моей нелёгкой работе в школе.
Помню, когда во второй половине дня он неожиданно появлялся во дворе школы, широко протянув руки навстречу моим мальчикам и девочкам, дети с восторженным криком лавиной неслись к нему. Они мгновенно окружали его весёлой, шумной стайкой и так, гурьбой, шли вместе с ним в класс. Как же сильно они любили его, а он — их!
Каждый раз он обязательно пел с ними их любимые духовные гимны: «Овечки, моя песня!» и «Моего Иисуса я не отпущу!». Это были, пожалуй, единственные песни, которые он мог исполнить довольно-таки правильно. Он до глубины души любил эти мотивы и мужественно, во весь голос пел вместе со всеми. Тот, кто видел его в этот момент со стороны, был абсолютно уверен, что именно Бернгард ведет за собой всю мелодию и весь класс поет лишь благодаря его вдохновенному руководству. Однако те, кто стоял к нему ближе всех, были всё-таки вынуждены деликатно, потихоньку от него отстраняться — чтобы из-за его громогласного, но слегка не попадавшего в ноты пения не потерять правильную тональность...

Глава 14. Истинная величина
К слову, мой покойный отец Бернгард Гардер за свою праведную жизнь сочинил более тысячи песен и гимнов глубокого божественного содержания. Сборники его духовных трудов были изданы в Гальбштадте, и по сей день его прекрасные песнопения звучат в общинах и церквях по всему миру.
В один из тихих сентябрьских вечеров мы сидели с престарелым учителем Яковом Л. в его скромной мучной лавке и неторопливо беседовали о больших и маленьких людях. Причиной для этого разговора послужило недавнее грандиозное событие: мою сельскую школу соизволил лично посетить сам господин губернатор! И что было особенно важно и почетно — высокий чин приехал не один, а в сопровождении своего близкого друга, известного мецената и покровителя наук князя Трубецкого.
Представьте себе, каково было мне, двадцатилетнему провинциальному учителю, слышать столь высокую похвалу из уст столь благородных государственных сановников! Оценка моей работы была произнесена в высшей степени уважительно, в самых изысканных и лестных выражениях.
Находясь под глубоким впечатлением от пережитого триумфа, я буквально изливал на своего старого собеседника всё, что происходило в те дни со мной и моим любимым классом. Я говорил без умолку, а Яков слушал меня очень внимательно, и его маленькие глаза искренне блестели от тихой радости за сына своего друга.
Наконец старик осторожно, ласковым жестом прервал мой бурный поток восторгов:
— Пойми, Петька... Есть на свете люди такой духовной величины, которых невозможно измерить никаким обывательским аршином. И масштаб их личности совершенно не зависит ни от их официального статуса, ни от знатности рода, в котором им посчастливилось родиться. Вот именно такого великого человека я имел честь близко знать в своей жизни. И это был твой покойный отец, мой самый лучший друг. Бернгард был настолько мужественным, обладающим колоссальной внутренней силой мужниной, что противостоять ему в открытом споре вряд ли кто-нибудь осмелился бы. Но при всей этой своей исполинской мощи он до самых последних дней оставался человеком, полным истинного христианского смирения и глубокого послушания Богу.
Мы, его современники, — продолжал Яков, — искренне восхищались не только его великим ораторским искусством, но ещё больше — его неустанной, горячей пастырской заботой о людях. Одно его слово, сказанное вовремя, способно было потрясти покинутых, уничтожить спесь кощунников, выпрямить оступившихся людей и даже целый церковный приход привести в сильное духовное брожение. Но и в своей скрытой внутренней борьбе он тоже всегда оставался большим, сильным человеком. Помню, как-то раз после воскресной службы в церкви кто-то из прихожан восторженно сказал ему, что он проповедовал сегодня необычайно мощно. Бернгард выслушал это и почти печально ответил: «Знаю, друг мой... Сатана мне об этом в ухо уже нашептал». У твоего отца было слишком много тяжелых сражений с этим невидимым врагом.
Многие в общине ошибочно считали его от природы мягким, даже излишне покладистым и всепрощающим человеком. Но я-то знаю истину гораздо лучше других: по своей естественной природе Бернгард был жестким, резким и чрезвычайно вспыльчивым мужчиной. И велик он был как раз тем, что ценой нечеловеческих усилий мог полностью себя контролировать, подавлять гнев и правильно, честно себя оценивать. Таких великих, обуздавших себя людей на нашей грешной земле встретишь очень редко. Слишком редко...
Старик на мгновение замолчал, словно глубоко обдумывая сказанное, а затем с тихой иронией добавил:
— Да уж, встречаются они людям гораздо реже, чем по-настоящему большие арбузы! Вот, посмотри на этот экземпляр, — он бережно взял в руки огромный, великолепный арбуз, коих в его лавке в тот сезон было в избытке. — Остается лишь надеяться, что и его внутреннее содержание полностью соответствует столь роскошному внешнему виду. Чего, увы, далеко не всегда можно сказать о больших и важных людях нашей планеты.
С этими словами Яков Л. аккуратно воткнул острый нож в зелёную корку, и огромный арбуз со спелым, сочным треском сам аккуратно раскололся сверху донизу.
— В этом арбузе содержание точно соответствует форме! — ухмыльнулся старик.
Он ловко отрезал и протянул мне внушительный ломоть сочнейшей, сахарной мякоти.
— Ешь на здоровье! Это ведь был самый любимый плод твоего отца. Уж Бернгард-то точно знал толк в том, что по-настоящему вкусно.
Принимая угощение, я улыбнулся и вспомнил семейную притчу:
— А вы знаете, дядя Яков, отец мне как-то рассказывал, будто Ева в день изгнания тайно унесла с собой из рая несколько арбузных семечек. Ведь ни у одного другого земного фрукта не было ни единого шанса сравниться с этим райским вкусом.
— Ну, эту историю про праматерь Еву ты и сам от отца прекрасно знаешь, — добродушно прищурился Яков Л. — А я вот расскажу тебе другую, настоящую. Только погоди малость: мне нужно на минуту отлучиться и сделать одну спешную работу в лавке. Если обождешь меня здесь — я вернусь и всё поведаю.
Старик, прихрамывая, ушел в глубь амбара. Оставшись один, я невольно задумался: «Господи, как же можно заслужить и приобрести такую преданную, святую дружбу?» У дяди Якова ведь были свои родные люди, кровная родня, которая по всем законам природы должна быть ему куда ближе и дороже, чем мой давно почивший отец. Но о них за весь вечер он не проронил ни единого слова! Откуда же берется эта потрясающая верность? Эта удивительная смесь глубокой благодарности, искреннего уважения и чистой любви, которую этот пожилой человек бережно хранит в сердце к моему родителю, ушедшему в лучший мир много лет назад...
Видимо, отец в своей жизни не просто боролся с обстоятельствами — он умел приносить ради людей великие, невидимые миру жертвы. Один Бог знает, какую цену пришлось заплатить Бернгарду Гардеру, чтобы стать в глазах общины тем, кем он в итоге стал. Как же неистово мне захотелось в ту минуту снова, хотя бы на миг, увидеть и поговорить с человеком, которого я в детстве с гордостью называл своим отцом! От тех великих, живых картин, что нарисовал мне этот престарелый торговец мукой, я вдруг устыдился самого себя, почувствовав себя мелким, ничтожным эгоистом.
Вскоре дядя Яков вернулся из лавки, вытер руки о фартук и с улыбкой рассказал мне обещанную историю:
— Случилось это в один из знойных летних дней. Во время обеденного перерыва Бернгард прилёг немного вздремнуть, но, едва закрыв глаза, вдруг почувствовал непреодолимое, страстное желание отведать спелого арбуза из знаменитого бахчевого огорода колониста Д. Другой бы перетерпел, но только не твой отец! Он тут же поднялся, накинул сертук и пешком отправился в соседнее село. Придя к нужному дому, он без лишних предисловий прямо с порога заявил ошеломленной и растерявшейся хозяйке о своем внезапном желании.
Бернд был любезно принят женщиной и усажен за стол. Но во время еды его не покидала странная, настойчивая мысль, что всё происходящее — неспроста. Наш проповедник чутким сердцем ощутил: видимо, Господь прямо сейчас что-то задумал!
И действительно, в следующую минуту из соседней темной комнаты донесся хриплый, едва различимый слабый голос:
— Спасибо Тебе, Господи... Проповедник уже здесь! Это всё, чего я просил...
Оказалось, в том доме лежал умирающий человек. Твой отец, мгновенно всё осознав, бросился в комнату и в эти короткие, финишные минуты земной жизни помог испускающему дух бедняге с миром и чистым сердцем уйти к Богу. В вечности ведь часто первые становятся последними. И кто не покается искренне, без лукавства, как маленькое дитя, тот никогда не сможет войти в Царство Небесное.
Вот это его безусловное, мгновенное послушание, это поразительно тонкое, ювелирное чувство святой воли Божьей и постоянный, неразрывный контакт с Верховным Полководцем и сделали Бернгарда Гардера в моих глазах по-настоящему Великим человеком. И я могу твердо сказать тебе, Петька: лучшего и более верного друга на этой Земле я не имел никогда.