Crime and Punishment number two 13 глава

Глава тринадцатая


— А вы мне запретите?

Раскольников посмотрел на меня с недоумением.

Я ожидал злости и потому повторил:

— Она сама решит.

— Так дайте ей решить.

Он сказал это почти устало. Оттого я рассердился ещё сильнее.

— Я её не держу.

— Зато всё показываете, куда бежать. Там у вас, должно быть, каждый счастлив.

— Там хотя бы можно жить.

— Вы же оттуда сюда пришли.

Я почувствовал, что мы опять стоим перед той же дверью: я знаю, где выход, он не знает. И это преимущество было настолько жалким, что захотелось воспользоваться им немедленно.

— И вернусь. С ней.

Раскольников побледнел.

— Она согласилась?

Я промолчал.

Он чуть склонил голову.

— Нет, значит.

Во дворе кто-то засмеялся.

Смех не имел к нам отношения, но я услышал его так, словно люди уже собрались смотреть.

— Вы ей что предложили? — спросил я.

— Не ваше дело.

— Вот именно. Как только речь о вас — не моё дело.

— А вы пришли и всё поправили?

Он посмотрел на мою руку.

— Теперь вам обязаны?

Я ударил его.

Здоровой рукой, открытой ладонью. Не сильно — я даже в этом оказался нерешителен. Но звук получился отчётливый.

Раскольников отступил на полшага.

У меня сразу пропала злость.

Осталось желание, чтобы он ударил в ответ. Тогда всё стало бы дракой; нас растащили бы, кто-нибудь обругал, и можно было бы считать случившееся общей виной.

Он не ударил.

Только медленно коснулся щеки.

— Завтра, — сказал он.

— Что завтра?

— Вы ведь ответа хотите.

Он посмотрел прямо на меня.

Я понял, о чём он говорит, и первым чувством был не страх, а недоверие. Это слово ещё не прозвучало, но уже стояло между нами — нелепое, вычитанное, чужое.

— Дуэль? — спросил я.

Он не ответил.

— Вы серьёзно?

— Вы меня ударили.

— Так ударьте тоже.

Раскольников усмехнулся.

— Чтобы вам легче стало?

Я отвернулся.

Теперь следовало сказать: простите. Я был готов произнести это, но он смотрел, а во дворе всё ещё разговаривали люди.

— Где? — спросил я.

Пистолеты он принёс на следующее утро.

Два старых, в потёртом футляре. Я увидел их и вдруг понял, что до этой минуты ни во что не верил.

Мы стояли за городскими складами, возле заброшенного навеса. Было сыро. Вода набралась в следы колёс и казалась чёрной.

— Откуда?

— Достал.

— Они настоящие?

Он посмотрел на меня.

Я почувствовал себя мальчишкой.

Позже я узнал, что ради этого футляра он отдал в залог часы. В тот момент меня занимало другое: оружие существовало. Его можно было поднять. Оно имело вес.

Нас было двое.

Ни секундантов, ни врача. Никого, кто мог бы придать происходящему хоть какое-нибудь подобие порядка или просто сказать нам, что мы идиоты.

— Разумихин знает? — спросил я.

— Нет.

— Хорошо.

Мне и правда показалось, что это хорошо. Он бы не позволил.

Ночью я написал матери сообщение.

«Если со мной что-нибудь…»

Дальше не получилось.

Я долго смотрел на эти слова, потом стёр. Телефон всё равно не мог их отправить.

Вместо сообщения сложил на столе перевод, который должен был утром отнести заказчику. Наверх положил листок для Разумихина: где исправлено, что ещё проверить.

О Соне не написал ничего.

Мне казалось, это деликатность.

Теперь, стоя перед футляром, я понял, что просто не сумел подобрать слова, в которых не выглядел бы отвратительно.

Раскольников вынул один пистолет.

Я смотрел на его руки. Они дрожали.

Это меня успокоило.

Ненадолго.

— Ещё можно уйти, — сказал я.

Он поднял голову.

Я хотел, чтобы он согласился. Чтобы отказ прозвучал с его стороны и я мог великодушно принять его.

— Уходите.

— Я не про себя.

— А я про вас.

Мы замолчали.

Из-за складов донёсся скрип колёс. Кто-то подгонял лошадь. Жизнь находилась совсем близко: стоило выйти к дороге, поднять руку, попросить помочь.

Я даже посмотрел туда.

Раскольников заметил.

— Я вас не держу.

И я остался.

Мы разошлись.

Я не помню, кто решил, где стоять. Помню только мокрую доску под башмаком и столб навеса рядом. На столбе торчал старый гвоздь.

Пистолет тянул руку вниз.

Я поднял его и впервые увидел Раскольникова так, как не видел ни на лестнице, ни в своей комнате: целиком. Худой человек в плохом пальто. Он стоял неподвижно и ждал, что я сделаю.

Мне хотелось закрыть глаза.

Тогда можно было бы не видеть, куда попадёт.

От этой мысли я едва не опустил оружие.

— Родион, — сказал я.

Он что-то ответил.

Не расслышал.

Я переставил ногу.

Доска треснула.

Сначала я почувствовал пустоту под пяткой.

Потом тело резко ушло вниз. Я дёрнул рукой, пытаясь удержать равновесие.

Грохнуло.

Почти сразу — ещё раз.

Я оказался на колене, прижав ладонь к грязной земле. В ушах звенело так сильно, что несколько секунд мир существовал без звука.

Раскольников стоял на прежнем месте.

Я видел его открытый рот.

Пистолет был всё ещё у меня в руке.

Я положил его на землю.

Потом стал ощупывать пальто. Грудь, живот, бок. Не потому, что чувствовал боль, — наоборот. Я слышал, что человек сначала может ничего не почувствовать.

Пальцы оставались чистыми.

Раскольников двинулся ко мне.

— Не подходите, — сказал я.

Он остановился.

Я сам не понял, зачем это сказал. Боялся его. Боялся, что он сейчас увидит, как сильно я хочу жить.

Моя пуля ушла в землю.

Я нашёл взглядом маленькую борозду возле обломка доски.

На стойке навеса, там, где только что была моя голова, белела свежая щепа.

Я смотрел на неё и никак не мог соотнести с собой.

Ещё мгновение назад я стоял. Доска могла выдержать. Я мог поставить ногу чуть левее.

Никакого мужества в том, что я остался жив, не было.

— Вы целы? — спросил Раскольников.

Я кивнул.

Он выдохнул. Звук получился болезненный, словно его ударили.

— А вы?

Он посмотрел на себя, будто только теперь вспомнил.

— Да.

Мы оба были целы.

Я вдруг засмеялся.

Смех вышел короткий, неприятный. Я попытался прекратить и не смог. Закрыл рот рукой.

Раскольников отвернулся.

— Вставайте.

Он протянул ладонь.

Я взял её.

Под навесом пахло мокрыми опилками.

Мы сидели на бревне, не глядя друг на друга. Футляр стоял между нами.

Я пытался очистить башмак щепкой. Грязь набивалась обратно.

— Я не хотел, — сказал я.

Раскольников смотрел перед собой.

— Чего?

— Убить.

Он кивнул.

Я ждал, что он скажет то же самое.

Он молчал.

— Вы мне не верите?

Раскольников провёл ладонями по лицу.

— Я тоже вчера многое про себя знал.

Я бросил щепку.

На рукаве у него висела тонкая нитка. Я смотрел, как она шевелится от ветра, и чувствовал неприязнь к этой ничтожной подробности. Она останется, он будет ходить в этом пальто, а я теперь всякий раз буду помнить, куда попала его пуля.

Он, наверное, думал что-то похожее.

Никакого братства после близости смерти не возникло.

Хотелось домой.

По дороге мы почти не разговаривали.

У первых домов Раскольников отстал. Я оглянулся.

Он стоял возле стены, придерживая футляр под мышкой.

— Отдам, — сказал он.

Я понял, что речь о пистолетах.

Кивнул.

Можно было уйти одному. Я даже сделал несколько шагов.

Потом остановился.

Он догнал меня, и дальше мы шли рядом — не из дружбы, а потому, что оставаться одному с этим утром было пока невозможно.

Соня сидела у меня в комнате.

На столе перед ней лежал листок для Разумихина.

Я остановился в дверях.

Она поднялась.

Посмотрела на мои грязные колени. На лицо Родиона. На футляр, который он ещё не успел вернуть.

— Что это?

Никто не ответил.

Соня подошла к нему.

Раскольников опустил футляр на стол.

Она не стала открывать. Уже поняла.

— Вы стрелялись?

Я хотел сказать, что всё обошлось.

Даже успел почувствовать облегчение: сейчас расскажем про доску, покажем, что никто не ранен, и самое страшное останется позади.

Соня посмотрела на меня.

Я промолчал.

Она взяла со стола мой листок.

— Я пришла за тетрадью. Здесь было написано: «Если задержусь, отдайте заказчику».

Я кивнул.

— Вот вы о чём позаботились.

Раскольников шагнул к ней.

— Софья Семёновна…

— Не надо.

Она сказала это негромко. Он остановился.

Соня положила листок обратно, аккуратно, по краю стола. Потом спросила:

— Кто из вас собирался прийти и сказать мне, что другой убит?

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым