Помета красным

ПОМЕТА КРАСНЫМ КАРАНДАШОМ

Наверное, каждому случалось в жизни иметь дело с событиями, ситуациями, явлениями, про которые невольно думалось: должно быть это неспроста…
Например, едучи в поезде дальнего следования, вдруг оказаться в одном купе с приятелем, которого не видел уже два-три десятка лет. Или, например, какой-нибудь «сон в руку» увидеть: вот как увидел, так оно потом и случилось. Судят о таких вещах каждый как кому вздумается; кто-то считает знаками судьбы, кто-то отмахивается от подобной информации, списывая на случайные совпадения… Кто прав – не ведаю. Да и мне ли над этим размышлять и делать выводы? Судьба – штука загадочная, а судьбологиия в моих университетах не преподавалась, в учебный курс не входила. Разве что повесть Лермонтова «Фаталист»?
Но в памяти иногда застревают какие-то «случаи», которые вроде бы и на статус событий не претендуют, да вроде бы и не влияют на общий ход… Да и задумываться о них как будто незачем. Но они почему-то застревают в памяти словно с пометкой красным карандашом: «должно быть, это неспроста» …
В середине 1980-х годов я жил в Ленинградской области. Как-то раз я пригласил в гости с ночевкой моего приятеля – однокашника по студенческим годам, жившего в пригороде Северной столицы. Я предложил ему для эмоциональной разрядки с утра в воскресенье мини-путешествие по соседнему району вдоль широкой реки. Широкой она называется в переводе с местного наречия на русский, а по-местному – Паша (ударение на последнем слоге).
Погода по ноябрьским меркам выдалась такая, что надо бы лучше, да некуда. Прозрачный, очень спокойный денек, небо в легчайшем тумане, сквозь который солнце виделось каким-то расплывчатом светлым пятном – как лампа сквозь матовое стекло. Иногда медленно и словно задумчиво опускался с неба опускался невесомый снежок, едва-едва покрывавший землю. Мы шли, любуясь темноватой водой, вдоль берега реки через прозрачный лес и неспешно разговаривали.
Так вышли мы на какое-то жилье; и там каким-то образом оказались в доме местного жителя. То ли он сам был во дворе и нас пригласил, то ли это мы в дом постучались «воды напиться», но недолгий привал нашего однодневного турпохода прошел под крышей жилого дома, за столом.
Мы познакомились с хозяином. Он поинтересовался откуда мы родом. Мой приятель Евгений по праву старшего ответил первым, что он с Урала. Я назвал свою малую родину – Калининградскую область, вскользь упомянув, что это бывшая Восточная Пруссия. И добавил:
- Меня скорее всего вообще на свете бы не было. Родители мои жили в разных областях средней России, они скорее всего и вряд ли бы встретились. А встретились они, как дети переселенцев из разоренных фашистами деревень, в бывшем Инстербурге; сейчас это Черняховск. Там я и появился на свет.
Хозяин кивнул головой и ответил спокойным голосом:
- Инстербург… Помню, помню.
Я подумал, что он, вероятно, когда-нибудь бывал проездом в Черняховске и знает, как раньше этот город назывался. Но нет; оказалось, что он имеет ввиду именно Инстербург. Он положил правый кулак тыльной стороной на стол и сказал:
- Я его с кав.полком штурмовал.
- Инстербург? – невольно переспросил я.
- Да. Нас Иван Христофорович по восемь раз в сутки в атаку водил.
При этих словах я слегка онемел; переспросил почти машинально:
- Иван Христофорович Баграмян?
- Да, Баграмян… Иван Христофорович.
Я, разумеется, хотел расспросить хозяина дома о тех днях и как можно подробнее, но… Как же я был не готов к такому повороту в нашей беседе (!)
Если бы знать заранее, что за тысячу километров от моего места рождения, через сорок лет после событий я встречу участника штурма Инстербурга, то… я бы… тогда бы… Но я растерялся. Я побоялся, что мои расспросы могут оказаться бестактными: ведь события тех лет для ветеранов – не только радость побед, но и боль утрат… Поэтому расспрашивать я не решился.
Вспоминая этот эпизод, я горько досадую на самого себя, тем более, что историей родного края я много интересовался. К сожалению, обширных знаний не накопил, но те, что приобрел, старался применять в творчестве. Об этом мой детский спектакль «Фэрмор в Лабиау», киноколлаж «Подобная Солнцу» и некоторые другие.
А об упомянутом выше советском военачальнике И.Х. Баграмяне мне вспоминаются два эпизода. Вот что можно почерпнуть в интернет-источниках информации о первом из них:

«В июле 1944-го вверенные ему войска стремительным броском смогли пробиться к Балтике. Вся немецкая группа армий «Север» оказалась отрезанной и прижатой к морю. Этот победный рейд настолько воодушевил командующего, что он не удержался от "кавказского жеста" — наполнил флягу и отправил ее Верховному с надписью: «Вода из Рижского залива близ г. Тукумса, 31.07.1944.» Но пока подарок доставляли в Москву, немцы контратаковали и восстановили спасительный для себя коридор. Об этом конечно же стало известно И.В.  Сталину. Получив фляжку, обладавший специфическим чувством юмора вождь сказал нарочному: «Отдай Баграмяну. Пусть выльет, где взял». Этот приказ вскоре был выполнен. Два месяца спустя Иван Христофорович собственноручно вылил воду там, где взял».

Второй эпизод относится к ранним послевоенным временам. Баграмян снова на берегах Балтики, в Литве, решает задачи послевоенного восстановления мирной жизни. На одном из собраний руководящих работников выступает оратор из числа местного начальства, литовец; он докладывает на родном языке. В зале его, конечно, не все понимают. Надо бы как-то восстановить взаимопонимание. Иван Христофорович сделал это с некоторым артистизмом. Поднявшись на трибуну, он заговорил на родном армянском. В зале полное недоумение… Что происходит, товарищи? Но после нескольких абзацев оратор переходит на русский язык и говорит примерно следующее: «Товарищи, нам предстоит решать общие задачи совместными усилиями. Нам необходимо ясно и точно понимать друг друга; для этого следует высказываться на языке, понятном всем. Для нас это – русский язык.» На том и порешили.

Это, как говорят писатели, штрихи к портрету. Этим штрихам я, конечно ничего излишне судьбоносного не приписываю.
Начал я этот рассказ с короткого путешествия по долине широкой реки. Первоначальная цель путешествия – пообщаться с природой; это удалось – спасибо прекрасной погоде.
Я, за давностью лет, конечно, забыл какие-то подробности этого дня. Но осталось ощущение какой-то разрывной двойственности: как жаль, что к той случайной встрече с кавалеристом Третьего Белорусского фронта я был совершенно не готов… но… Но почему-то, спустя годы я по воспоминаниям об этом добром дне сочинил странное стихотворение. Оно странно, например, тем, что на классические стихи совершенно не похоже: никаких складных рифм нет… но на листе текст его напоминает темную воду широкой реки среди заснеженных берегов.

ПРЕДЗИМНЕЕ:

 ЛЕС ЧИСТ
ПЕТЛЬ ТРОП
  ДРЕВ ГИБ
ДРОВ КЛАДЬ
  ПЕНЬ СЫР
 ТЕЧЬ СОЧЬ
ЧУТЬ СНЕГ
 ИГЛ СЫПЬ
  ТИШЬ РЕК
 ХОЛМ БРЕГ
ЧЕЛН ДЛИНН
 ВЕСЛ ШЕСТ
 МЕРЬ ВГЛУБЬ
  БРОД МЕЛК
 ПЕС СИПЛ
ВОРС ВОЛГЛ
  ЗУБ БЕЛ
  ЯЗЫК СИНЬ
 СОРОК ТРЕСК
ВЗМАХ ВЗВИВ
 СТЫНЬ СТАНЬ
ЗЕМЛЯ МЕРЗЛА
ВДОХ ВЫНЬ
ВДОЛЬ ГЛЯНЬ
ОБЛАК БЕЛ
ХЛЕБ ЧЕРН
ОГНЬ ЖГУЧ
ПИЛ ВЗВИЗГ
ДЕНЬ ДЗЫНЬ

Должно быть, это неспроста…