У кошки совесть есть

У КОШКИ СОВЕСТЬ ЕСТЬ

За полдничным чаем Петрович коротал время своим нехитрым развлечением – плетением из травы. Никакого виртуозного мастерства в этом своем хобби он не набрал, занимался им просто за той надобностью, которую называл общением с природой; дескать, трава в руках – это приятно. Трава – дикие злаки, стебельки. Плел из них «Солнышки» и «Луны», потом кому-нибудь их дарил как мелкие сувениры. По своей плоской форме он были похожи всего лишь на «крышки» недоплетенных соломенных шляп.
На коврике у стола дремала кошка Сонька.
В дверь позвонил его приятель Виктор, которого Петрович за его плавное умение мягко поддержать неспешную беседу прозвал «Сказчивый Башковитенька». У него как-то получалось, что каждое слово – к месту.
Открыл гостю, поздоровались. Петрович пригласил в жилище. Войдя, Башковитенька взглянул на окно и спросил: 
- ПВО не дремлет?
Он намекал на привычку Петровича занавешивать открытые окна от мух. Петрович ответил:
- Как ЧК – начеку!
Этот обмен репликами, похожий на пароль и отзыв, относился к сумеркам; несмотря на ясный летний денек, ситчик на окнах был задернут.
- Этих бомжистов только на порог пусти, - говорил Петрович о мухах, - в момент изгадят; даром, что не хрюкают, а по сути – скоты-скотами., мелкие, безрогие с крылышками. А я с моим ситц-ПВО форточку круглосуточно не закрываю – другой коленкор. Садись, составь компанию!
- На то и пришел, - отвечал Витек, доставая из пакета баночку домашнего варенья, - За независимой дегустацией. Привет от Надюши.
- О-о-о, как приятно… Респект. Надюша, наша душенька.
- Ее все Мурка одолевает. На столе хозяйничает; посуду на столе без присмотра оставить – не моги! Мамаем пройдет. Ни чашек, ни блюдцев не щадит. Совсем у кошки совести нет, - сказал Виктор, подхватил Соньку, сел и посадил ее на колено.
Петрович возразил, уже разливая кипяток по чашкам:
- Э, нет! Неправда Ваша, Витек Михалыч. Уж за нашу Соньку, по крайней мере, ручаюсь: у кошки совесть есть. Помнишь, ее, когда Колян принес, - с мышонка ростом была… ну, покрупнее, конечно. Она ему, как родная: в ногах у него спит. А ты говоришь у кошки совести нет. Обобщать не надо. А то ведь Сонька может и на свой счет принять.
- В ногах спать, - сказал Виктор, поглаживая кошку, - это не совесть, а простая человеческая благодарность Ну, в смысле – не человеческая, а кошачья. Точно, Сонечка?
- Благодарность это к Коляну – переадресовал хозяин, доставая розетки под варенье, - но меня-то ей благодарить не за что. Меня она мало замечает, да и я ей в друзья не напрашиваюсь. А вот буквально вчера, прихожу домой, берусь за чай, приходит она на кухню, и знаешь, так мягко ступает. Я еще подумал: скромница какая. Так деликатненько ненавязчиво так ко мне подходит, об ногу трется, мурлычет так, будто спрашивает: «А вот и я; ты доволен?» Я ей даже что-то мурлычащее ответил.
Петрович прервал рассказ, спросил:
- Ты как настроен? С булочкой или с пряником?
- Не, с пряником перебор будет. Слишком хорошо – тоже нехорошо. Варенье и без того сладкое.
Петрович положил на стол дощечку, на нее булку, достал из выдвижного ящика хлебный нож.
- Ну и вот. Слушаю я эти кошачьи песни, сам думаю: «С чего бы такое трогательное внимание?» А она так лапку протягивает, меня по ноге поглаживает, как будто и впрямь – белая и пушистая, потом – скок ко мне на колено и как-то так шевелится, как все равно в доверие втирается. Лапкой то по локтю, то по карману меня поглаживает. Я ее за ушками поглаживаю, насчет кармана говорю: «Фиг-с-два, Сонечка. Свои карманы иметь надо. Ни цента, ни тугрика не получишь».
Допил я чай, взялся за «Солнышко», а под рукой только пара-тройка прутиков, стебельков. Я их вплел, но это не последние были, запасной снопик в комнате ждет, лежит-полеживает. Пойду-ка за запасом. Иду. Неспешно. Сонька рядом прямо на ходу об ногу трется и ступает так, знаешь ли невесомо, как легкое облачко. Вхожу в комнату. «Вау!»
А снопики мои, в недавнем прошлом аккуратно сложенные, как взрывной волной разметаны – вдребезги, только что к потолку не прилипши. Кого подозревать прикажешь? Погромщица кто? Ясно же: больше некому.
- Х-х-ха-ха, Нормал! - засмеялся Виктор, потрепывая кошку за холку - Сонька-диверсантка. Ну, ты даешь, а с виду – как порядочная. Рысь дикарственная, управы на вас нет.
- Ну и вот. Теперь ты понял, чего она подлизывалась?
- Как не понять! Конечно: чистосердечное раскаяние.
- Пришла и на иностранно-кошачьем наречии говорит: «Петрович, не вели казнить! Сама не рада… Не сдержалась. Буйство обуяло».
Петрович нарезал булку, открыл банку варенья, наклонился к ней, вдохнул.
- Ах-х-х… Чудо. Надо бы к какому праздничку приберечь… Да разве утерпишь? Давай, Михалыч, отпускай зверюгу, руки сполоснуть пора.
Виктор опустил кошку на пол, подошел к раковине, открыл кран, подставил руки под воду и, вполоборота оглянувшись, кивнул в сторону Соньки, сказал усмешливо:
- Петрович, а не приговорить ли ее к исправительным работам? Раз она твоими мятликами-лисохвостами заинтересовалась, бери ее в подмастерья. Дамы рукоделья быстро осваивают, пусть плетет.
- Не, Михалыч, не дело говоришь. У меня этот бизнес монополизирован, конкуренты не нужны, а она инициативу перехватить может, та еще хитрюга.
- Но надо ведь смену себе готовить. Ты-то, я смотрю, сдавать стал, вишь вон – рука-то дрогнула, - Виктор вытер руки, показал на висящее рядом с буфетом плетеное изделие.
Вообще-то круглых изделий было два. Слева висело «Солнышко»; тонкие, ивовые прутики, расходящиеся от центра радиально, составляли основу, которую Петрович называл паучком. Они торчали из диска, сплетенного из травяных стеблей, диких злаков, изображая солнечные лучи. Эта вещица изображала солнце довольно наглядно. Зеленые стебли уже высохли, выбелелись, приобрели светлый бело-золотистый оттенок подстать ошкуренным лучам прутиков. Второе изделие имело такую же форму лучистого диска, но светлой была только правая его половина. Левая была сплетена не из травы, а из коры тех же прутиков, эта половина – заметно темнее. Нетрудно догадаться: это образ ночного светила в фазе перехода во вторую четверть. А паучком основу лучистых светил он называл с подачи своего дядьки. Тот с уважением говорил о пауках: «Не обижай их. Паучка это – получка, не надо денежки отпугивать».
Виктор показывал на «Луну». На светлой ее половине среди светлых стеблей ежи был небольшой стежок темного.
- Вон, видишь: ошибочка вкралася.
- О чем это Вы, коллега? – лицо Петровича приняло черты Симплициссимуса юной поры, - Какая же это ошибочка? Это астрономическая подробность: лунный кратер. Имени Германа Титова.
- А… Ну, когда так, беру свои слова обратно. Объект знакомый. Я, конечно, не раз бывал там, но давно. Поэтому подзабыл.
- Ты астрономию давно не повторял, - сказал Петрович, демонстративно и комично вздернул нос пальцем и как бы свысока добавил:
- Да и за новыми тенденциями в древне-современном декоративном искусстве следить надо. В авторский замысел вникать.
Виктор кивнул, глубокомысленно сдвинув брови, вздохнул легко и пропел с улыбкой:
- Я ехал прочь: иные сны…
Душе влюбленной грустно было,
И месяц с левой стороны
Сопровождал меня уныло.
- Это я, когда руки мыть шел, месяц слева был, а когда к столу возвращаюсь, он уже справа. 
- Виктор, Вы просто гигант мысли! Вы мыслите космическими масштабами.
Петрович, делая вид, что забыл о малых габаритах своей кухни, резко развел руками и левой как будто внезапно наткнулся на стену.
- Тьфф! Наш космический корабль несколько тесноват…
- Да, но мысленно наше воображение…
- Приятного аппетита, дорогой!
- Ангела за трапезой, хозяин!
- Незримо предстоит, - отозвался он.
Друзья сделали по глотку, пооткусывали от булок с вареньем. Петрович поднял вверх левой рукой булку с вареньем, поднял правую и помахал ей куда-то в даль необъятную. 
- А-у-у, Надюша-а! Ангел наш, прими заочный привет благодарный. Пусть тебе за доброту сторицей воздастся. Светлая душа.
Виктор неспешно кивал.
- Она наверняка слышит, но я и на словах передам.
- За ее здоровье, - сказал Петрович подняв чашку, как будто при тосте.
Отхлебнул, поставил, встал и сказал:
-Так! Пока не забыл. Я – мигом.
Он вышел в комнату, вернулся с готовым «Солнышком» в руке, поставил его на полку буфета, сказал:
- Виктор, это для Надюши. От моей благодарной души. С пожеланиями.
- Петрович, да ведь ты ж ей уже дарил «Солнышко»; два – не перебор? 
- А ей не обязательно при себе оба держать, пусть какой-нибудь подруге подарит.
- Логично.
Петрович сел, чаепитие продолжалось. Он вспомнил, что в теме плетения из травы нужна одна оговорка.
- Только скажи ей, чтобы действовала осторожно. В этом деле попадаются подводные камни.
Я однажды попытался подарить такую штуку одной даме, она вдруг резко морщится, фыркает и говорит:
- Терпеть не могу сухоцветов! Они смерть привлекают.
Я удивлен. Причем тут сухоцветы? Даже хотел ей как-то прояснить, что занимаюсь таким плетением чуть ли не всю сознательную жизнь; и пока так ни разу и не умер. Но я побоялся показаться навязчивым. Думаю, она могла бы истолковать мои слова как-то иначе, чем мною задумано.
- Чужая душа – потемки, - сказал Виктор и перевел взгляд на стол.
Чашки на блюдцах, варенье, булки на небольшой дощечке, нож – все это расположилось на льняном полотенце, украшенном ручной вышивкой: нехитрый цветочный узор и надпись красными нитками «На память Жене».
Перехватив его взгляд, Петрович сказал нараспев:
- Cувенир, souvenir, souvenance, трям-де-рьянс… Полотенце это украсила моя тетка по материнской линии. Оно много лет в сундуке пролежало. Я хотел его на стену повесить, но видишь, у меня полотенца на бамбуковых палочках накинуты. Когда-то этот бамбук был удочкой. А еще до того был растением, вырос где-то во Вьетнаме. Если полотенце с вышивкой так же повесить, переломится и узор, и надпись; в этом есть что-то не то. Ну вот я и постелил, мы ж люди аккуратные, вареньем его не заляпаем. Еще чашечку?
- Давай. По последней.
- Подогреть?
- Не надо, благодарю.
Петрович встал и наполнил кипятком чашки, взял заварный с липой и добавил душистой красноватой жидкости. Сел слегка задумчиво добавил к сказанному:
- А знаешь, мнение той дамы все-таки в чем-то пересекается с моим, хотя и сильно не совпадает.
- Пока не вижу. Пока понял только, что та дама тебя на свой аршин измерила.
- Сейчас светло-золотистое «Солнышко» висит на белой стене. Это у меня хоть и не задумано специально, но по совпадению обстоятельств вписалось в подспудный замысел. Белый фон – в контексте – подразумевает снег.
Предыстория такая. Как-то лет… много лет назад я вышел пройтись в чисто поле, за город. Конец февраля; снег, прозрачная метель, но дни уже подлиннее, чем, когда самая зимняя зима, светло. И вдруг я заметил, что среди метельных барханов очень неравномерно понатыканы как раз голые стебли диких злаков – уже потрепанных, без колосьев. Тут я вдруг понял, что впервые заметил именно светлоту этих давно засохших стеблей, усиленную рефлексами снега, заметил, что они слегка подрагивают, и это напоминает колебания струн. Ветер слегка свистел, и даже это – всего лишь свист – мне почему-то напомнил ту самую музыку – музыку сфер. Откуда-то в сознании всплыло что-то вроде «голос вечности», «образ вечности» или что-то в этом роде. А до этого вечность представлялась мне чем-то вроде звездного неба, в лучшем случае. Почему?
- Наверное, стереотипы влияли.
- Я тоже так думаю. А с этого момента она мне видится именно как небесная музыка светлейших золотых струн неземная. Она с какими-то неуловимыми переливами, течет, как вода. Золото на белом это - цветовая гамма вечности. Почему бы и нет?
И с тех пор для меня связь образа вечности с чем-то черным могильно-космическим как будто прервалась. Или ослабла. С чернотой вроде бы ад ассоциируется.
- Скажи, пожалуйста… А я на твои плетения смотрел просто как на занятный узор, украшение, для радости глаз и все. Может быть, та дама и философскую подкладку уловила? Только истолковала… истолковала… ну, словом, истолковала, как получилось… Чужая душа – потемки таврические.
- Еще чайку?
- Нет, хозяин, я ведь зашел вне плана, только чтоб тебе гостинец передать. Давай лучше это дело отложим до воскресенья. Подойду к тебе на сеанс, заодно и чайку заварим.
Друзья пожали друг другу руки, попрощались.
- Соняша, не скучай!
Виктор помахал кошке и вышел.