Свет в окнах

Коль в доме Бог, он миррой полон
И не одной, а сотней чаш.
Дворец здесь не сравнится холен,
Когда поёт хвалу шалаш.
(Вирсавия Мельник "Дом")


Я снова пишу об осени.

Мы встретимся возле старого дома с заросшими воротами. Металл цепей, на которых держится калитка, отдает глухим, холодным вкусом железа на языке, если случайно задеть его пальцами. И зайдем внутрь. Там всё оплетено травой — высокой, сухой, с горьким полынным запахом. Она щекочет колени и оставляет на одежде желтую пыльцу. Мы пройдём сквозь неё, чувствуя, как подошвы мягко тонут в сырой, остывшей земле, и окажемся в жёлтом саду.

Есть ли вокруг нас соседи, я не знаю. Просто здесь так тихо, что кажется, будто мы одни в целом мире. Воздух пахнет прелой листвой, грибницей и мокрым деревом. Только лавочка застыла. Жёлтая, старая, на ржавых цепях. Если дотронуться до её спинки, кожа прилипает к ледяному, влажному металлу. Застыла, словно в воске. Ждёт, когда на неё кто-то сядет.

Я спускаюсь с крыльца и прохожу в дальний конец сада, к самому забору. Отсюда, сквозь голые верхушки старых яблонь, хорошо слышно, как за соседским полем тяжело, натужно ворчит трактор. Он равнодушно снесет весь этот сад. И этот дом, в котором даже тени уже не живут, в котором глухо стучит по отставшему подоконнику оторвавшийся лист жести. Там остались фотографии. Люди посмотрят на них спокойно. Может, что-то вспомнят. А потом всё исчезнет под железными гусеницами, вминая в грязь запах прелой листвы.

А потом — следующий дом. Он тоже хранит какие-то тайны. Может, такую же лавочку. Или будку собаки, которая давно уже умерла. А её миска под дождями прохудилась. И наполняется дождевой водой. Напрасно. Низкочастотная вибрация далекого мотора проходит сквозь сырую землю, и вода в миске на мгновение покрывается мелкой рябью. Вода в ней отдает резиной и кислым металлом. А потом миска уйдёт в землю. И станет частью земли. Которая однажды поглотит и этот трактор — его стальное масло, его треск и его равнодушие.

Всё.

Я медленно опускаю ладонь, расслабляя застывшие от холода пальцы. На мою руку садится шмель. Его тельце бархатное, тяжелое, вибрирует от холода. Он подёргивает лапками, поправляет слюдяные крылья. Потом с тихим гудением улетает и исчезает среди травы, диких цветов — того мира, который роднее ему всего. И даже если он попадёт в сети к пауку, это тоже часть его мира. Земля, ветер, осень, зима. Осенние дожди прибьют к земле то место, где был паук и где он расплёл свою сеть. От намокшей паутины тянет свежей речной сыростью.

Он просил у Бога еды. Просил, как все звери в лесу. Как птицы. Как человек — не много.

Я смотрю на старый дом, на ржавые ворота. И мне кажется, что вижу свет в окнах. Теплый, медовый, дрожащий. Я чувствую, что там есть душа. Она есть во всём. Каждый имеет право верить, надеяться и ждать. И даже если вам показалось, что вы увидели свет там, где давно никого нет — это может быть и не показалось. И лавочка не хочет под гусеницы равнодушной машины. И деревья согласны не оплетать сад. Они готовы подождать. Если вы вернётесь однажды, если постараетесь вернуться — чтобы мир вокруг снова стал прежним. Чтобы воздух снова запах горечью, а не соляркой.

Я поднимаю голову. Голые ветви яблонь царапают низкое небо.

— Ты устало, — говорю я солнцу. И мы начинаем спорить. — Просто идет зима, — говорит оно. И мы оба замолкаем, задумавшись.

— Долго тебя не будет? — спрашиваю я.

Оно не отвечает. Молчит. Потому что я спрашиваю не про него.

Оно знает: нам нужен другой свет. Тот самый, которого люди ждут, даже когда лето, поют птицы и небо без единого облака.

Я смотрю, как лужи по ночам превращаются в застывшие куски льда. А утром снова становятся простыми лужами, в которых отражается мир.

Но я знаю: однажды я выйду, и уже не будет ни луж, ни осени. Будет выть холодный, злой ветер. Убаюкивая природу, он будет повторять ей:

— Спи... Спи... Спи...