Заколоченная дверь. БАМ 1984 г

Часть 1.
      
           В дверь позвонили. Хотя этого звонка ждали, нарядно одетая женщина лет пятидесяти вздрогнула и приподнялась в кресле.
— Мама, сиди, я сама открою, — отозвалась дочь, выходя в прихожую.
В комнату медленно вошел молодой человек в синем костюме — уставший, хмурый ее сын. Он бережно поставил в вазу роскошный свадебный букет и бессильно опустил руки.
— Мама, моя Лида не приехала. Мы ждали до последнего пассажира... Завтра прилетает остальная часть отряда, — глухо сказал Саша и махнул рукой.  Одна из прелетевших девчонок шепнула ему, что Лида осталась там. Поверить в это невозможно.

           На следующий день Саша снова отправился в Ташкентский аэропорт. Дорога из их маленького областного городка занимала три часа в одну сторону. Он дождался последнего пассажира второго рейса, но Лиды среди прилетевших снова не оказалось.
Невеста осталась на БАМе, а по её билету почему-то прилетела жена преподавателя.
           Саша так вымотался за эти двое суток, что не мог ни есть, ни пить. Он просто лежал на диване, смотрел в потолок и вспоминал зелёные глаза Лиды: как она смеялась и как робко,  сама поцеловала его. Саша закрывал глаза, совершенно не понимая, какая сила могла заставить ее остаться в глухой тайге с чужим человеком...

           Они были знакомы еще со школьной скамьи. Родители их выбор одобрили: брак объединял две солидные по местным меркам семьи — судьи и директора автобазы. Как говорили соседи, «копеечка к копеечке». После ЗАГСа по свадебным талонам они накупили кучу дефицитных товаров, недоступных обычным людям в середине восьмидесятых. Лида светилась от счастья. Но перед свадьбой, назначенной на сентябрь, им предстояло пережить разлуку — обязательную двухмесячную практику. Провожая Лиду, родные засыпали её наставлениями: она теперь невеста и должна вести себя строго.
           Лида училась в Ташкентском институте инженеров железнодорожного транспорта. Прошлым летом она уже работала проводником, а в этом году попала в группу, которую отправляли на БАМ — главную стройку страны. Из газет Лида знала, что уже осенью на разъезде Балбухта должно состояться официальное открытие сквозного движения, где рельсы сомкнутся «золотым стыком». Студентам-железнодорожникам выпала честь стать частью этой исторической стройки. Маршрут предстоял долгий: поездом до Уфы, а оттуда самолетом до Тынды. Сейчас в это трудно поверить, но в СССР государство полностью оплачивало студентам такие поездки через всю страну.

            Тында встретила их первозданной тайгой и вечной мерзлотой. Городок был крошечным: десяток новых многоэтажек, несколько старых улиц, а вокруг — бесконечные поселки строителей из вагончиков с печным отоплением. Ни водопровода, ни канализации, воду возили в бочках. Зато местный двухэтажный магазин-ангар поражал изобилием дефицитных продуктов и вещей.

            Ташкентских студентов привезли в рабочий поселок и поселили в строящемся спортзале. Из автобуса на грунтовую дорогу Лида спрыгнула первой. После дождя приятно парило.
— Как тут здорово! Какой воздух! — восхитилась она.
Впереди кто-то уже затянул под гитару: «А я еду, а я еду за туманом…»
— Ребята, аккуратнее, два первых пролета еще в опалубке! — крикнул сопровождающий.
Ступеньки цементной лестницы были обнесены досками. Схватив сумку, Лида высоко перешагивала через деревянные заграждения и думала: «Тут же запросто можно шею свернуть!».

            Сопровождающий ввел преподавателя внутрь, на ходу объясняя:
— Парней разместили в самом зале, а девочек — в раздевалке. К зиме стройку сдадим, тут будут спортивные секции, а пока так.

            Сорок парней и шесть девчонок, бросив вещи, с восторгом разбрелись по зданию. Парни дурачились в зале, проверяя эхо. Помещение было  просторным и светлым, Обстановка разделяла зал на две части:слева от центрального входа вдоль  стен в два ряда стояли железные кровати, справа свободная зона, где стоял большой стол, стулья и телевизор. Из зала можно было выйти во двор, к умывальникам и в туалет.
Девушкам отвели женскую раздевалку. У неё было два входа: один из общего коридора, другой  из свободной зоны спортивного зала. Преподователь занл мужскую раздевалку с лева от центрального входа.

— Питьевую воду и воду для умывальников вам будут привозить в бочке каждые два дня, — продолжал инструктаж сопровождающий.
Зал тут же наполнился гулом голосов:
— А стирать тоже в умывальниках?
— А мыться где?
— Общественная баня прямо через дорогу, слева от столовой. Там и постираете, — весело ответил мужчина. — Чистое белье получите в прачечной. Можете и вещи туда сдавать, это недорого.
— А комары где ваши знаменитые?
— А вы нос в тайгу суньте, сразу налетят!
Шутки и смех не затихали. Прощаясь со студентами на террасе, сопровождающий махнул рукой в сторону улицы:
— Ужинать приходите к шести часам в рабочую столовую, вон то одноэтажное здание. Цены у нас замечательные: стакан чая - копейка, котлета - четыре. Отъедайтесь!
— Здорово, что есть телевизор, — певуче произнесла Лида, обращаясь к подруге. — Буду вязать и смотреть.

                Предвкушая скорое торжество, Лида мысленно уже видела себя замужней женщиной, хозяйкой дома. У нее появились совсем другие заботы, отличные от интересов сокурсниц. Она жила в своем прекрасном, выдуманном мире: представляла пышное застолье, сотни гостей и роскошное белое платье, которое прямо сейчас дошивала городская портниха. От этих мыслей она зажмуривалась от удовольствия.

                Комната, выделенная девочкам, оказалась светлой, но узкой, как пенал, с большим матовым окном в торце. Вдоль стены теснились три двухъярусные железные кровати. У самого окна уже шумно обустраивались Иришка с подругой — бойкие девчонки с другого потока, с которыми Лида так и не сблизилась.
— Иришка, пойдем прогуляемся, пусть девочки спокойно разложат вещи, а то тут не развернуться, — крикнула ее подруга, и они вышли через вторую дверь раздевалки, которая вела в центральный коридор и на крыльцо.

В тесной комнате можно было только спать. Поэтому в свободное время,и если на улице заряжал дождь, студентки тусовались в большом зале. И погулять в Тынде было где: ребята парами и компаниями исследовали поселок, ходили за грибами, бегали на танцы. Иногда на рейсовом автобусе выбирались в центр — во Дворец культуры на киносеансы или в местный магазин. Дефицита, которого в Ташкенте было не сыскать, здесь хватало. Лида то и дело покупала то вышитое постельное белье, то отрезы ткани.
— Приданое собирает! — по-доброму подшучивали девчонки.
Почти каждый вечер она чинно сидела у телевизора со спицами в руках.
— Лида, ну бросай ты свой реглан, пошли на танцы! — звали подруги, пытаясь отобрать пряжу. — Так и молодость пропустишь, ты же не в монастырь уходишь!

Лида смеялась и иногда соглашалась.
На танцах ташкентские студентки пользовались большим вниманием. Местные парни приглашали их одну за другой, а потом шумной компанией провожали до общежития.
Лиде было приятно это внимание.
Она не собиралась никого обманывать. Просто здесь, далеко от дома, никто не знал её родителей, не обсуждал предстоящую свадьбу, не напоминал на каждом шагу, как положено вести себя невесте. Здесь она снова могла быть просто Лидой.
           С Мишей она познакомилась на одном из таких вечеров. Он был невысоким, спокойным парнем с добрыми карими глазами. Уже около года работал в Тынде шофёром, жил в небольшом вагончике неподалёку от студенческого общежития. Миша не старался произвести впечатление. Не говорил громче других, не отпускал двусмысленных шуток. Когда они познакомились, он просто предложил проводить её.
Они шли по песчаной дороге, и Лида рассказывала о Ташкенте, об институте, о том, как непривычно здесь прохладно по вечерам. Миша слушал. Потом рассказывал о здешней зиме, о вечной мерзлоте, о коротком северном лете, которое люди старались прожить так, будто впереди не будет долгих холодных месяцев. С ним было легко молчать.
Вскоре они стали встречаться на прогулках почти каждый вечер. Лида говорила себе, что ничего особенного не происходит. Они всего лишь гуляют, разговаривают. В конце лета она уедет домой и выйдет замуж. Миша знал о женихе.
Однажды, когда они остановились возле невысокого деревянного забора, он спросил:
— Значит, скоро свадьба?
— В сентябре.
— Большая?
— Очень. У нас уже всё готово.
— А ты рада?
Лида удивлённо посмотрела на него.
— Конечно. Почему ты спрашиваешь?
— Просто так.
Она стала рассказывать о платье, гостях, свадебных подарках. Миша слушал, как обычно, не перебивая.

Но уже по дороге домой Лида неожиданно вспомнила его вопрос:" А ты рада? Странный вопрос.Конечно, рада.Она ждала этой свадьбы столько времени".

                На следующий вечер Лида снова сидела в зале со спицами. Петли ложились одна к другой ровно, привычно. Вокруг смеялись ребята, кто-то настраивал телевизор, возле кроватей спорили о футболе. Лида вдруг представила, что скоро всё это закончится. Она вернётся домой. Начнутся приготовления, гости, поздравления. А затем наступит жизнь, которую все за неё уже успели представить. Лида опустила вязание на колени.Через несколько минут она встала, убрала спицы и пошла гулять.
Миша ждал её возле столовой.
                До окончания практики оставалось две недели, когда произошла странная история с дверью. Лида проснулась от ударов около  двери женской раздевалки со стороны зала. Продолжая лежать она думала: «ну что там стучат? нашли время чинить и не дают в субботу поспать подольше» повернувшись на другой бок она старалась доспать. До нее глуховато доносились удивленные голоса девочек которые уже сходили через зал умыться:
— эти «Змеи» совсем обалдели, говорят что б мы больше не ходили на мужскую часть так запросто.
— да они всегда что-то такое учудят.
Ей удалось все таки поспать еще часок.
                Проснувшись она не смогла выйти сразу в зал, дверь была закрыта. Быстро пробежав в туалет и к умывальникам через дверь в коридор она ничего не заметила. На обратном пути она увидела изуродованную дверь в их раздевалку: неровные доски легли крест-накрест перекрывая не только дверь но и каркас, точно перечёркивая вход. На светлом дереве отчётливо темнели шляпки гвоздей, несколько из которых  были забитые вкривь и вкось, где-то загнутые  пополам притопленные в дерево.

Она остановилась недалеко от  двери, у нее похолодели руки. Лида смотрела на Дверь и не могла отвести глаз. В голове проносились мысли: «Зачем? Почему? Накануне вечером она опять гуляла с Мишей. Несколько ребят видели их вместе. Кто-то даже окликнул её издалека. А ведь все знали, что она невеста". В голове проносились:"родительские наставления, любопытные взгляды, шутки девчонок о приданом. Неужели они дают понять, что изгнали меня из своей среды?
          Лида заставила себя оглядеться. Всё было как обычно. Кто-то из парней лежал на кровати с книгой, кто-то перебирал струны гитары. Кто-то куда-то шел. У телевизора стояли  стулья, на одном из которых она привыкла сидеть с вязанием.  Никто ничего ей не сказал. И всё же она вдруг почувствовала себя чужой. Когда за её спиной раздался смех, Лида невольно обернулась. Смеялись не над ней. По крайней мере, она не могла этого знать. Но оставаться в зале ей уже не хотелось.
          Она вернулась к себе, села на кровать. Девчонки собрались прокатиться на автобусе в центр Тынды, шутили, толкались, звали ее, она отказалась. Они ушли. Она осталась одна, на автомате  достала спицы. Попыталась вязать, сбилась со счёта, распустила несколько петель и отложила работу. Перед глазами снова возникли две перекрещённые доски. В детстве она слышала рассказы о том, как когда-то позорили девушек, подозреваемых в неверности. Могли вымазать дёгтем ворота, сделать на них оскорбительную отметину — так, чтобы соседи знали, что хозяевам есть чего стыдиться.  Лида прежде никогда не задумывалась об этих обычаях. Теперь ей казалось, что нечто похожее произошло с ней. Только вместо ворот была дверь раздевалки.
— Боже мой, они опозорят меня, они сорвут мне свадьбу - тихо говорила она сама себе.Ей не хватало воздуха для глотка.—  надо выйти на улицу. Она вышла из здания и пошла по знакомой дороге, сначала быстро, потом почти бегом.

                Где-то тарахтел двигатель грузовика. Добравшись до Мишенного вагончика, Лида забарабанила в дверь. Миша открыл не сразу.
— Лида? Что случилось?
Она стояла перед ним бледная, с мокрыми от слёз щеками.
— Они меня презирают!
— Кто?
— Ребята. Все наши.
— Почему ты так решила?
— Они дверь заколотили! Понимаешь? Дверь в нашу раздевалку, со стороны зала!
— Заходи. Расскажешь спокойно.- Миша растерянно посмотрел на неё.
Но Лида не могла говорить спокойно.
— Я теперь туда не могу войти. Не могу сидеть у телевизора, не могу смотреть им в глаза… Они всё расскажут дома! Саше расскажут! Они мне свадьбу сорвут!
— Подожди. Кто тебе сказал, что это из-за тебя?
— А из-за кого ещё?
Миша помолчал.
— Но ведь там есть другая дверь?
— Есть! — почти выкрикнула Лида. — Ты ничего не понимаешь!
Она опустилась на край стула и закрыла лицо ладонями.
Миша поставил перед ней кружку чая.
— Тебе кто-то что-то  сказал?, — осторожно произнёс он.
— Им и говорить не надо. Ты бы видел, что они сделали с нашей дверью.
Он больше не спорил. Лида сидела неподвижно, пока чай остывал. Потом подняла голову.
— Миша…
— Что?
— Можно я у тебя поживу?
Он посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом.
Миша понимал, что девушка собирается замуж. Понимал и то, что её присутствие в его вагончике вряд ли поможет избежать разговоров.
Но прогнать её сейчас он не смог.
— Живи, — тихо сказал он.
С той ночи Лида перестала ночевать в общежитии.
По утрам она приходила к рабочему автобусу, молча занимала место, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.
Подруги сначала удивлялись.
— Лида, ты где пропадаешь?
— У знакомых.
— Зачем вещи все забрала?
— Так удобнее.
Разговор на этом заканчивался.

           Иногда Лиде хотелось подойти к кому-нибудь из девушек, спросить прямо, что они думают о прибитых досках. Но она представляла, как собеседница смутится, начнёт оправдываться или, наоборот, рассмеётся, — и не решалась. Проще было молчать. Однажды она встретила возле столовой нескольких ребят из своей группы. Они о чём-то спорили, перебивая друг друга. Увидев Лиду, один из них приветственно махнул рукой. Она ответила коротким кивком и поспешила дальше.
           Так постепенно обычная жизнь отряда стала существовать отдельно от неё.
Вечерами Лида сидела у Миши в вагончике. Он возвращался с работы, грел ужин, рассказывал о машинах, дорогах, о случившемся за день. Она слушала рассеянно.
— Ты разговаривала  с преподавателем, — однажды. Спросил он.
— да, сказала что хочу остаться здесь. Странно, но он как то взбодрился. Попросил билеты ему принести.
Миша не нашёл ответа.
Он видел, что Лида измучена, но не понимал, как ей помочь. А между тем приближался день отъезда. Дома её ждали Саша, родители, гости, готовое свадебное платье. Нужно было принять решение. Лида несколько раз садилась писать телеграмму. Подбирала слова, зачёркивала, начинала заново:
«Саша, прости…»
Нет.
«Мама, я не смогу приехать…»
Как объяснить почему?
Стоило ей представить родные лица, как внутри всё сжималось. Она боялась услышать вопросы, на которые сама не знала ответов.
И всё чаще думала о том, что здесь, рядом с Мишей, никто ничего от неё не требует.
Не нужно быть примерной дочерью, благовоспитанной невестой, будущей хозяйкой большого дома. Можно просто проснуться утром и решить, как прожить сегодняшний день. Но от этой мысли становилось не легче, а страшнее.

          Преподаватель, сопровождавший группу, видел, заколоченную дверь, знал что Лида отдалилась от студентов. Он не мог не заметить, что она перестала ночевать в общежитии. Однако серьёзного разговора между ними так и не произошло. К концу практики к преподавателю прилетела жена. Вопрос с обратными билетами решился таким образом, что место Лиды в самолёте заняла она. Позднее студенты говорили, будто собственный билет жена преподавателя продала.
Как именно всё было устроено, осталось неизвестным. Но для Лиды отсутствие необходимости возвращаться вместе с отрядом оказалось удобным выходом из положения.
Никто не настоял на разговоре с её родителями. Никто не потребовал, чтобы она хотя бы отправила домой телеграмму. И сама Лида на это не решилась.
В день отъезда перед общежитием собрались два автобуса.
Студенты грузили чемоданы,  Кто-то уже устроился у окна и пел под гитару.
Лида стояла возле Миши.
Они пришли проводить отряд.
— Ну, счастливо вам! — крикнул кто-то из автобуса.
Несколько девушек помахали Лиде руками.
Она тоже подняла руку. Автобусы тронулись. За окнами мелькали знакомые лица, кто-то смеялся, кто-то прижимал ладони к стеклу. Потом машины скрылись за поворотом. Стало тихо. Миша и Лида ещё некоторое время стояли у дороги.

       Домой отряд возвращался частями: до Москвы летели все вместе, а оттуда в Ташкент — уже двумя разными рейсами, с разницей в сутки.

Часть 2.
      
               В сентябре в Ташкенте наконец спала удушливая жара. Наступила прекрасная, спокойная пора — бабье лето, которое в Узбекистане порой затягивается до самых новогодних праздников.

               Студенты встретились в институте. За лето все успели побывать на разных практиках, привезли кучу впечатлений, и на площади перед входом стоял непрерывный гул, смех и толкотня. Лиды на занятиях не было. Никто в группе толком не знал, что стряслось на БАМе и почему она осталась там. Только Иришка при упоминании Лиды каждый раз  задумывалась и уходила в себя.
               Долго учиться им не пришлось — осенью всех советских студентов традиционно отправляли на сельхозработы. С октября в Узбекистане начинался сбор хлопка. Хлопковая романтика была суровой: весь отряд жил в полевом бараке, спал на двухъярусных деревянных нарах, наспех отгороженных друг от друга ситцевыми занавесками, тянущимися вдоль всех стен и по центру помещения. Но именно в этих пыльных бараках рождалась самая крепкая дружба и вспыхивали романы, которые люди потом помнили всю жизнь.

              Вечер. Край хлопкового поля. Конец рабочего дня. Из динамика доносится музыка, кто-то танцует. Колян — институтский заводила и балагур, высокий, стройный, со светло-голубыми глазами и шальной копной русых волос — вдруг молча взял Иришку за руку и увлек за собой в сгущающиеся сумерки. Это было настолько неожиданно, что Иришка даже не сразу нашла что сказать. Они ведь не разговаривали с самого БАМа. Да и за все три года учебы едва перекинулись парой фраз. Правда, года два назад Иришка решилась и передала ему записку:

Я впервые так сильно люблю,
Как мне хочется видеть тебя,
Целовать улыбку твою.

                Колян тогда ничего не ответил, Более того, некоторое время старательно избегал её. Иногда, правда, пытался заговорить, но всякий раз начинал с какого-нибудь замечания или упрёка, словно обычные слова в её присутствии переставали ему подчиняться. Она не понимала его. И сама вела себя не лучше: то делала вид, что не замечает Коляна, то смеялась слишком громко в его присутствии, то нарочно разговаривала с другими парнями.

                Теперь он впервые сам увёл её от всех. В стороне от барака было темнее. Музыка доносилась приглушённо.
Колян остановился.
Иришка резко вырвала ладонь и в упор смотрела на него.
— Зачем ты при всех тогда так сказала? — глухо, с затаенной обидой спросил Колян.
Он смотрел на неё серьёзно, без привычной усмешки.
Иришка сразу поняла, о каком вечере он говорит. Вспомнила слова Тимура, смех, собственное смущение. Чувствовала, как сейчас горят ее щёки.
— Ничего я не говорила! — выпалила Иришка и убежала обратно к девчонкам.
Колян не пошел за ней. Грусть и тоска сжали сердце. Он совершенно не понимал эту высокую, женственную девушку с вечной лукавой улыбкой и синими игривыми глазами. Она казалась ему одновременно вызывающе доступной и неприступной, как скала.

                Если бы он только знал, что Иришка этой ночью не сомкнет глаз. Лежа на жестких нарах под шорох спящего хлопкового барака, она снова и снова прокручивала в памяти тот  вечер на  БАМе в спортивном зале за две недели до вылета домой. Иришка уже собиралась уходить из спортзала в раздевалку, когда её окликнули из компании «Змей» — так на курсе прозвали четверку неразлучных друзей, где заводилой был сутулый и ехидный Тимур, а центром притяжения — Колян. Парни валялись на кроватях, Колян лениво перебирал струны гитары. Иришка подошла и робко присела в ногах его постели. Она давно засматривалась на него, и о той записке сильно пожалела, едва отдав. Колян несколько раз начинал разговор, но всегда резко и с очередного упрека — его словно заносило в ее присутствии.

В тот вечер ребята лениво участвовали в общем разговоре ни о чем. И вдруг Тимур, сально ухмыляясь, наклонился к Коляну и громко, на весь зал, выдал якобы от его имени:
— Слышь, Ириш... А давай Колян тебя девственности лишит?
Иришка вспыхнула, оскорбленная до глубины души, но гордо вздернула подбородок:
— Я женщина! — ответила она с достоинством.
Разговор тут же замялся. Колян никак не осадил друга, промолчал. А Тимур только что  раздел её прилюдно своими словами. Чувствуя неловкость, она ушла к себе.

«Почему Тимур тогда так гадко повел себя? — думала она теперь, глядя в темный потолок барака, где кто-то тихо смеялся. — Неужели Колян показал им мою записку? Наверное, они все её видели, и отношение Коляна ко мне зависит от одобрения его друзей. Коляну льстит мое внимание, он думает обо мне». Эта мысль согрела ей сердце. «Но друзья советуют ему держать марку? Чем меньше женщину мы любим...»

А на следующее утро  «Змеи» демонстративно, со стоороны зала с шумом заколотили дверь в девичью раздевалку. Иришка тогда никак  не связала эти доски со своим ответом. В тот день была какая-то суета, Тимур весь день крутился возле преподавателя, громко рассуждая о «женской неверности». Его реплики доносились до Иришки, когда она стояла, облокотившись на перила веранды перед спортзалом, и смотрела, как Колян с каменным лицом покорно гуляет под накрапывающим дождем с местной девушкой — явно назло, чтобы вызвать ревность. Тимур, черноволосый, худой и сутулый, чаще других подбивал друзей на подобные выходки.

И еще думала Иришка: «Почему сейчас Колян спрашивает меня о том вечере на БАМе? Зачем ты при всех тогда так сказала? Какой вопрос при всех — такой и ответ при всех. Почему я вообще вспомнила про эту злополучную дверь? Что еще было в тот день?»
Сон уже совсем прошёл, Иришка лежала на спине с открытыми глазами. «Я упала на опалубке, — и она автоматически погладила шею с правой стороны. — Как, почему?! Ходила столько времени спокойно, и вот — упала в тот самый день. Если бы опалубка была чуть выше, то рука, попавшая между деревяшками, не смогла бы опереться на землю, и я сломала бы шею. А так только очень глубокий синяк, который будет ещё в течение полугода изменять цвет от красно-синего до жёлто-зелёного. Получается, что виновата лестница? Я прям как в детстве, — улыбнулась Иришка сама себе. — А все-таки — что же случилось? Куда-то делась нога? Исчезла лестница, и я наступила в пустоту? Я оступилась. Коляна мучает мой ответ при всех до сих пор? Прошло уже два месяца. Почему он так важен для него? Потому что ответ не совпал с его ожиданием? А что они ждали на такой гадкий вопрос при всех?»

— Иришка, ты спишь? Пойдём со мной в туалет? — сонным голосом попросила подружка.
— Пойдём.
Они слезли с нар, надели тяжелые керзовые сапоги и вышли из барака. Тёплая звёздная южная ночь укутала их своей прохладой после душного помещения.

Подружка уснула, как только её голова коснулась подушки,  а Иришка поймала пытавшуюся убежать мысль о том вечеру на БАМе, за две недели до отъезда домой  и стала размышлять дальше: «Они сами позвали меня, значит, заготовили ловушку. И как бы я ни ответила, мой ответ должен был звучать как покорность из той любовной записки. А получилось, я унизила его в глазах друзей. И он в ярости схватился за молоток и заколотил дверь в раздевалку. Заколоченная дверь — это была демонстрация его уязвленного эго, его гнева. Почему у него столько эмоций? Он копил их два года, не решаясь начать со мной отношения и оглядываясь на одобрение друзей. Мог бы в кино пригласить... А гулять с местной пошел, чтобы вызвать у меня сожаление. И это наверняка посоветовал кто-то из "Змей"».
Иришка ворочалась на нарах, пытаясь зарыться в одеяло, мысли проскакивали стремительно, и вдруг — яркая вспышка: «Ну и силен же он эмоционально! Я ведь тогда оступилась на опалубке от удара мощной волны его гнева, чуть шею не сломала». Иришка съёжилась под одеялом. «Получается, в глазах Коляна я оступилась во всех смыслах — совершила поступок, который снес меня с пьедестала. И возможно, вбивая гвозди в эти доски, он закрывал всю историю наших так и не начавшихся отношений».

Ну хорошо, Колян мстил ей. Но почему никто из ребят не оторвал эти доски? Почему преподаватель промолчал? Почему девочки, и она сама, безропотно две недели ходили умываться и в туалет в обход через центральный вход? Все же знали, что это очередная глупая выходка «Змей».

                И тут из обрывков воспоминаний наконец сложилась страшная картина произошедшего. От осознания масштаба  трагедии на БАМе Иришка рывком села на постели! Только сейчас она поняла, что невидимая сила волны чужого гнева, направленная на неё саму, рикошетом ударила по Лиде — как кий по шару, навсегда изменив траекторию его движения. Забитая дверь должна была стать символом ее позора за разрушенные мужские иллюзии. Но Лида приняла эту демонстрацию «Змей» на свой счет! Она решила, что это ее заклеймили за прогулки с Мишей. Именно поэтому она испугалась, не пришла ночевать в тот день и в последующие две недели, а потом и вовсе побоялась возвращаться домой, ожидая публичного осуждения.
— Ой, прости меня, Лида... — прошептала Иришка в темноту. Хотя она и сама не знала, за что именно просит прощения.
За то что сложилась такая ситуация?
За свой ответ Тимуру?
За то, увидев заколоченную дверь связала ее с Лидой?
За то, что видела происходящее и не придала ему значения?
Она снова легла, но уснуть в эту ночь ей так и не удалось.
         
        А что же случилось в компании ребят в тот вечер на БАМе, стоило Иришке уйти в раздевалку?
— Что, Колян, не такая уж она правильная? Обломилось? — глаза Тимура хищно и сально блестели. Кто-то злобно хихикал на соседней койке. — Да ладно тебе, все они одинаковые. Вон, даже наша святоша-невеста вовсю с местным шофером гуляет, а потом как ни в чем не бывало к жениху полетит...

               В тот вечер в мужской спальне не могло быть дискуссий о чести или месте женщины в обществе. Были только пошлость, подначивание и пацанское желание взять на слабо. Подстрекаемый друзьями, взбешенный Колян наутро и схватился за молоток.
       

Пролог
       
             Когда Саша а так и не встретил Лиду в аэропорту, её мама с тяжелым сердечным приступом попала в больницу. Отец, не дожидаясь подробных объяснений, отправился за дочерью в Тынду. Он нашёл её. Что говорили друг другу отец и дочь при встрече, никто из однокурсников не знал. Известно было лишь то, что Лида вернулась с ним в Ташкент.
             Свадьбы не состоялось. Белое платье осталось неодетым. Гостям пришлось сообщить, что торжество отменяется. Родственники перешёптывались, знакомые задавали вопросы, на которые родители старались отвечать как можно короче.
Для двух семей случившееся стало тяжёлым ударом. Позднее отец Лиды лишился должности начальника автобазы. В окружении семьи считали, что к этому могла быть причастна мать Саши, влиятельная судья, так и не простившая публичного унижения сына. Так ли было на самом деле, сказать трудно.Но последствия несостоявшейся свадьбы ещё долго напоминали о себе.
Свадьба была сорвана, но жизнь продолжалась. Лида по возвращении в Ташкент вместе со всеми поехала  собирать хлопок. Обучение в институте пошло своим чередом. Отучившись ещё два года, Лида успешно защитила диплом.

              Прошли годы. Однажды Иришка всё-таки решилась спросить Лиду:
— Что случилось тогда на БАМе? Почему ты не поехала домой на свадьбу?
— Я просто вовремя поняла, что не хочу за него замуж.
И после небольшой паузы добавила:
— Он был плохим человеком., — спокойно ответила та.

Иришка попыталась поделиться с Лидой своей догадкой о том, почему заколотили дверь, но та наотрез отказалась продолжать разговор. Возможно, Лида ещё тогда осознала что-то определяющее про себя и своё будущее. Или годы заставили её иначе взглянуть на случившееся. А может, всё было совсем не так, как казалось Иришке, и реальность для Лиды оказалась попросту невыносимой. Чтобы жить дальше, её психика выставила глухую защиту — сработало замещение. Так люди спасаются от боли: вытесняют истинную память ложью, шаг за шагом придумывая себе удобную правду.

       А "заколоченную дверь", кроме Лиды и Иришки, скорее всего, так никто и не заметил. Каждый был занят своим делом.

         
30.05.2024
фото ТЫНДА 1981 Автор: Зибров Александр