Crime and Punishment number two 19 глава

Глава девятнадцатая

Соня отняла руку.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Раскольникова.

Я шагнул вперёд, прежде чем успел подумать.

— Что вы здесь делаете?

Он посмотрел на книгу в руках Сони.

— Жду.

За его плечом темнела кадка.

Обыкновенный чулан.

Я почувствовал облегчение — и сразу вслед за ним злость. Мы простились. Принесли вещи. Поднялись сюда. Даже хлеб доели, как будто этим завершили всё, что ещё удерживало нас в городе.

А он сидел здесь и ждал.

— Выйдите, — сказал я.

Раскольников вышел на площадку.

В руках у него была шапка. Ни узла, ни сумки. Только из бокового кармана торчал угол сложенной бумаги.

— Возьмите меня.

Соня держала книгу обеими руками.

Я посмотрел на неё. Она не удивилась так, как мне хотелось.

— Вы знали?

— Нет.

Раскольников сразу сказал:

— Она не знала.

Я почти не слышал его.

— Вчера вы говорили…

— Я сказала, что ухожу, — ответила Соня. — Только это.

Внизу хлопнула дверь.

Мы замолчали, пока шаги не свернули на другой этаж.

Потом я повернулся к Родиону.

— Нет.

Он кивнул, словно ждал именно этого.

Но не ушёл.

— Вы не понимаете, куда проситесь.

— Объясните.

— Там у вас ничего не будет. Ни документов, ни знакомых. Я сам не знаю, что с нами станет.

— Здесь знаю ещё меньше.

— Здесь Порфирий.

Раскольников посмотрел мне в лицо.

— Здесь Порфирий, — повторил он.

Я ждал возражений. Что он идёт ради Сони, ради ребёнка, что уже во всём признался и бежать ему незачем.

Он ничего этого не сказал.

— Значит, всё-таки хотите уйти от него.

— Хочу.

Соня опустила глаза.

Это признание должно было укрепить меня в отказе. Вместо этого я растерялся: он не оставил мне удобной лжи, которую можно было разоблачить.

— Вы сами к нему пришли.

— Пришёл. Рассказал.

— А теперь?

Раскольников смял край шапки.

— Теперь боюсь.

Я посмотрел на чулан.

На пороге стоял Сонин узел. Если отодвинуть его, взять её за руку, войти и закрыть дверь, всё закончится.

Мы окажемся по другую сторону.

Он останется здесь.

Мне представилось, как в Лондоне Соня сначала будет спрашивать о нём, потом реже. Как ребёнок привыкнет ко мне. Как однажды всё, что было до нашего знакомства, отодвинется достаточно далеко.

Я стоял перед Родионом и видел, какую тихую, удобную жизнь могу получить одним словом.

— Вы же понимаете, — сказал я, — что это не выход.

Он посмотрел на дверь.

Потом опять на меня.

— Для вас выход.

Я сжал зубы.

— Родион Романович, — сказала Соня.

Он повернулся к ней сразу.

От этой поспешности мне стало больно.

— Если пойдёте, я вам ничего не обещаю.

Он молчал.

— Мы не будем жить, как будто вы меня забрали. Или я к вам вернулась.

— Знаю.

— Нет. Сейчас скажите, что поняли.

Раскольников посмотрел на меня, потом на книгу у неё в руках.

— Вы идёте с ним.

Соня покачала головой.

— Я ухожу отсюда. Томас идёт со мной.

Мне захотелось запомнить её слова именно в таком порядке.

Она продолжила:

— Я не стану между вами ходить и просить, чтобы вы опять друг друга не убили.

Раскольников опустил голову.

Я тоже не мог смотреть на неё.

— Ради ребёнка? — спросил я.

Он не сразу понял, что обращаются к нему.

— Вы идёте ради ребёнка?

— И ради него.

— А если Соня не захочет вас видеть?

Она повернулась ко мне.

Я поднял руку.

— Я должен знать.

— Тогда меня спрашивайте, — сказала она.

Мы замолчали.

Где-то наверху скрипнули половицы.

Раскольников вдруг присел, поставил шапку на колено и потёр лицо.

Без этого движения я мог бы ещё некоторое время видеть в нём соперника, преступника, помеху. Теперь передо мной сидел невыспавшийся человек, которому некуда было деть руки.

— Я не умею объяснить так, чтобы хорошо получилось, — сказал он. — И его боюсь. И без неё остаться боюсь. И того, что ребёнок вырастет, а я даже не узнаю.

Он поднял глаза.

— Если бы я сказал только последнее, вы бы поверили?

Я не ответил.

Соня поставила книгу на узел.

Я сразу подхватил её.

Она посмотрела на меня.

— Решите, Томас.

— Почему я?

— Вы отказываете.

Я хотел сказать, что мы ведь уходим вместе, что это должно быть общее решение.

Но она не отказала.

Это я держал проход закрытым.

Раскольников поднялся.

— Если нет — я отойду.

Он произнёс это тихо. Без угрозы остаться, вырвать книгу, пробраться следом.

Я посмотрел на его руки.

Потом на свою ладонь.

Рубец побелел, когда я разжал пальцы.

— Пойдёмте, — сказал я.

Никто не двинулся.

Пришлось повторить:

— Все. Только я не знаю, получится ли.

В чулане едва хватило места.

Я первым делом убрал книгу подальше от сырой стены. Соня протиснулась следом, придерживая узел. Раскольников остался у порога.

— Дверь закройте, — сказал я.

Он закрыл.

Стало темно.

Я включил свет на телефоне. От резкой белизны Соня прищурилась. Родион смотрел на мою руку, потом на освещённую кадку.

Я развернул полотно.

Листок сдвинулся.

Одна половина осталась лежать, другая чуть повернулась отдельно от неё.

Я перестал дышать.

— Что? — спросил Раскольников.

— Тихо.

Я коснулся края.

Бумага разошлась по трещине.

Соня присела рядом.

— Не поднимайте.

— Я вижу.

Я сказал грубо. Она не ответила.

Половинки лежали на ткани. Между ними была узкая белая щель, как будто из моей фамилии вынули одну букву.

Я пытался вспомнить, как лежал бланк в первый раз. Под каким углом. Какой стороной. Не оставил ли я где-нибудь важный кусочек, который тогда принял за мусор.

Соня подала чистый лист.

— На нём перенесём.

— Оно развалилось.

— Вижу.

Она повторила моё слово спокойно.

Мы подвели бумагу снизу. Я держал книгу, Соня перенесла обе части под заднюю крышку.

Края почти сошлись.

Почти.

Я закрыл роман.

Мы ждали.

Из-за двери доносились шаги.

Никакого гула.

— Откройте, — сказала Соня.

— Там лестница.

— Всё равно.

Я взялся за ручку.

Дверь подалась, и я увидел жёлтую стену, перила, ступеньки.

На площадке выше стояла женщина с ведром.

Я быстро закрыл.

Раскольников смотрел на меня.

Теперь уже не просил.

Его молчание было хуже просьбы.

Я снова открыл книгу. Одна половина листка завернулась у самого края.

Пальцы у меня дрожали.

— Дайте, — сказала Соня.

Я прижал обложку.

Она не потянула к себе. Просто ждала.

Я отдал.

Телефон я держал над её плечом.

Соня разгладила подложку. К самому бланку почти не прикасалась — поправляла через чистый край бумаги, осторожно, как соединяла тонкую ткань перед шитьём.

Раскольников заслонил щель у двери. Свет перестал дрожать от сквозняка.

Соня сомкнула половинки.

Закрыла книгу.

За дверью загудело.

Я сразу потянулся к ручке, но она удержала меня за рукав.

— Узел.

Я подхватил его.

Только после этого открыл.

В библиотеке горела одна полоса ламп.

Коридор был пуст.

Я шагнул через порог и обернулся.

Соня стояла с книгой у груди. За ней, почти неразличимый в темноте, — Раскольников.

— Идите.

Она посмотрела в коридор.

Не на меня. Сначала в коридор.

Потом переступила.

Я взял её узел. Она коснулась пальцами гладкой стены.

Родион не двигался.

— Вы же просили, — сказал я.

Он смотрел куда-то за моё плечо. Потом перевёл взгляд на Соню и шагнул следом.

Его каблук стукнул по библиотечному полу.

Я закрыл дверь.

Несколько секунд никто не говорил.

Соня прислушивалась.

Раскольников стоял, держа шапку обеими руками. На пальто у него осталась пыль с петербургской стены.

Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, но телефон завибрировал.

Все трое вздрогнули.

На экране появилось имя матери.

Звонок оборвался. Пришло сообщение.

Я не успел прочитать.

— Томас, — сказала Соня.

Она открыла книгу.

На подложке лежали две части бланка.

Пока мы смотрели, угол одной из них осел мелкой пылью.

Соня осторожно закрыла обложку.

Раскольников повернулся к двери, из которой мы вышли.

Я открыл её.

Внутри стояли тележка и картонные коробки.

Он заглянул мне через плечо.

— Попробуйте ещё.

Я не двигался.

Из глубины библиотеки донёсся голос:

— Кто здесь?


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым