Чужое завтра, или без права на обратны

ЧУЖОЕ ЗАВТРА,
или Без права на обратный рейс

Глава первая. Человек внутри

За шкафом прислали машину, за мной — соглашение о неразглашении.

Машина уже стояла внизу, а соглашение всё ещё ползло по экрану. Согласно ему, я обязался забыть расположение помещений, имена сотрудников, содержание разговоров и любые сведения, которые мог получить случайно.

Последний пункт мне особенно понравился.

Я позвонил по указанному номеру.

— Если я случайно узнаю, что ваш шкаф поддельный, это тоже забыть?

Женщина на экране не улыбнулась.

— Вы господин Воронцов?

— Пока да. Договор до конца не прочёл.

— Ваш приезд согласован лично владельцем.

— Тогда передайте владельцу: я не подписываю заключение до осмотра.

— Это не заключение.

— А вы посмотрите приложение.

Она опустила глаза. На несколько секунд исчезла — остался только знак банка: две тонкие серебряные линии, пересекавшиеся на чёрном фоне. Видимо, так теперь выглядело доверие.

Когда женщина вернулась, голос её стал мягче.

— Приложение исключили.

Я подписал.

За окном шёл дождь. Октябрьский Цюрих был похож на хорошо вымытую вещь, которой давно никто не пользуется. На противоположной стороне улицы уборочная машина осторожно объезжала жёлтый лист. Лист лежал на крышке водостока, и машина никак не могла решить, относится ли он к уличному мусору или к системе отвода воды.

Я смотрел на неё, пока грелся чайник.

Потом пришло сообщение от дочери.

Лида стояла посреди своей кухни. За её спиной Мишка пытался закрыть чемодан коленом.

— Пап, нас утвердили.

Она сказала это шёпотом, словно громкий голос мог что-нибудь испортить.

Я поставил чайник обратно.

— Уже?

— Сегодня утром. Дом настоящий. Не жилой модуль. Они прислали план. У Мишки будет отдельная комната.

— А лечение?

— Включено. Я же тебе говорила.

Мишка поднял голову.

— Деда, там две луны.

— Одной вам уже мало?

Он засмеялся. Лида тоже, но быстро отвернулась, будто ей нужно было проверить что-то у плиты.

Я знал это движение.

После смерти мужа она отворачивалась всякий раз, когда была счастлива. Словно перед кем-то извинялась.

— Вечером поговорим, — сказал я. — Меня вызывают на работу.

— Опять чья-нибудь ножка?

— На этот раз целый шкаф.

— Дорогой?

— Судя по договору, дороже меня.

— Всё дороже тебя, пап. Ты же всё время забываешь выставить счёт.

Экран погас.

Я допил чай стоя. Взял инструментальный чемодан, вернулся за очками, потом ещё раз — за маленькой отвёрткой с треснувшей грушевой ручкой.

Без неё я никогда не ездил.

В машине пахло ничем.

Это было дорогое ничто: ни пластика, ни кожи, ни моющего средства. Даже дождь на моём пальто через минуту перестал пахнуть.

— Доброе утро, Алексей Павлович, — сказала машина. — Поездка займёт двадцать три минуты. Желаете ознакомиться с историей предмета?

— Желаю узнать, что с ним случилось.

— Обнаружено изменение геометрии одной из панелей.

— Трещина?

— Термин требует подтверждения специалистом.

— А, — сказал я. — Значит, трещина.

На стекле появился шкаф.

Две высокие дверцы. Чёрное дерево, черепаховый панцирь, латунный орнамент. Золочёные фигуры держали тяжёлый карниз с таким выражением лиц, будто им тоже прислали договор.

Фотография была плохая: красивая, яркая, совершенно бесполезная для работы. Свет стоял так, чтобы ничего нельзя было разглядеть.

— Уберите подсветку.

— Уточните запрос.

— Пришлите обычную фотографию. Без улучшений.

Несколько секунд шкаф сиял передо мной прежним благополучием. Затем позолота потускнела, проявились потёртости, внизу левой дверцы проступила узкая тёмная черта.

Я подался вперёд.

Трещина шла поперёк рисунка, почти незаметная среди завитков. Однако справа от неё латунный листочек чуть приподнялся. Достаточно, чтобы зацепить тонкую ткань. Достаточно, чтобы владелец потерял сон.

— Кто последний открывал дверцы?

— Сведения недоступны.

— Данные о влажности за месяц?

— Сведения недоступны.

— Вы уверены, что вам нужен реставратор?

Машина промолчала.

Потом сказала:

— Владелец ожидает вас.

Он ждал не в банке, а на стене комнаты, куда меня привели после досмотра.

Изображение было в человеческий рост. Старик сидел в низком кресле у окна. За окном темнел сад. Где-то у него, следовательно, уже наступил вечер.

Лицо я узнал.

Этьен Вальдер.

Обычно его показывали рядом с людьми, которые улыбались больше, чем он. Основатель фонда переселения, покровитель медицинских исследований, человек, за чьи деньги восстановили три затопленных города. Во всяком случае, так говорили.

Он поднял руку.

— Не оставляйте инструменты на полу.

Я посмотрел вниз. Чемодан стоял у моего ботинка.

— Почему?

— Здесь моют пол составом, который портит натуральную кожу.

Я поднял чемодан на стул.

— Благодарю.

— У вас старый саквояж.

— Ещё мой учитель с ним работал.

— Это видно.

Он произнёс это с уважением. Я невольно расположился к нему.

Вот так это обычно и происходит: человек замечает то, что тебе дорого, и ты уже готов простить ему всё, о чём ещё ничего не знаешь.

— Вы видели повреждение? — спросил Вальдер.

— Фотографию.

— Мне сказали, оно незначительное.

— Тогда зачем вы меня пригласили?

Он помолчал.

— Потому что мне так сказали слишком быстро.

Я сел.

— Когда вы его заметили?

— Вчера.

— Вы открывали шкаф?

— Да.

— Он свободно открылся?

— Левая дверца чуть сопротивлялась. Я не стал тянуть.

— Хорошо.

— Не говорите со мной как с ребёнком, господин Воронцов.

— Тогда не спрашивайте, можно ли его починить, пока я не посмотрел.

Старик впервые улыбнулся.

Улыбка странно изменила лицо. На секунду я увидел очень усталого человека.

— Сколько вам нужно времени?

— Не знаю.

— Все знают.

— Поэтому вы и вызвали меня.

Он посмотрел куда-то за пределы изображения. Видимо, там стоял человек, которому предстояло выслушать неприятное.

— Вам предоставят всё необходимое. Но шкаф останется на месте.

— Я не собирался уносить его под мышкой.

— И ещё. Внутреннюю отделку не снимать.

— Если причина под ней?

— Сначала позвоните мне.

— Из хранилища связь работает?

— Вас выведут для разговора.

Мне это не понравилось.

— Я работаю один?

— Сопровождающий будет за дверью.

— А внутри?

— Внутри нет наблюдения.

Вальдер подался к экрану.

— Некоторые люди ещё платят за право иметь вещи, на которые никто не смотрит без разрешения.

Шкаф стоял в отдельной камере.

Не сейфовой ячейке, конечно. Это слово годится для дедушкиных часов, пачки денег и чужого письма. Здесь была комната, в которой можно было устроить небольшую свадьбу, если молодожёны не слишком любят друг друга.

Посреди неё стоял шкаф Буля.

По обе стороны — ничего.

Я остановился у порога.

Мне случалось видеть дорогие вещи в дурных условиях. Во дворцах, где под ними проходила труба отопления. В домах, где их натирали кухонным маслом. Однажды хозяйка приклеила к комоду восемнадцатого века ограничитель, чтобы кошка не открывала ящик.

Но здесь было другое.

Здесь за вещью ухаживали так старательно, что забыли, для чего она существует.

Ни руки, которая положит внутрь письмо. Ни платья, задевающего дверцу. Ни утреннего света.

Триста с лишним лет шкаф переживал хозяев, войны, переезды, неумелые починки — и вот наконец ему обеспечили полную безопасность.

Поставили в могилу с хорошей вентиляцией.

— Температура девятнадцать градусов, — сказал сопровождающий. — Относительная влажность пятьдесят процентов.

Это был молодой человек с гладким лицом и именем «Леон» на рукаве.

— Сейчас?

— Постоянно.

— Молодой человек, если бы постоянно, меня бы здесь не было.

Он посмотрел на запястье.

— За последние тридцать суток отклонений не зарегистрировано.

— А раньше?

— Мне предоставлены последние тридцать суток.

Я подошёл к шкафу.

Вблизи он перестал быть сокровищем и стал работой.

Вот здесь гравёр повёл резец чуть глубже, чем хотел. Исправил линию соседним штрихом, превратил ошибку в тень. Здесь древесина едва повела латунный стебель. А на завитке, возле самой трещины, осталась такая уверенная, живая насечка, что я вдруг увидел руку, которая её сделала.

Не имя. Не век.

Руку.

— Не спешите, — сказал я.

— Простите?

Я обернулся. Леон стоял за моей спиной.

— Это я не вам.

Через сорок минут я понял, что трещина не главная неприятность.

Древесина пережила резкое изменение влажности. Это было видно по нескольким признакам, которые не имели никакого отношения к банковскому журналу. На внутренней кромке обнаружился старый ремонт, а рядом с ним — свежая светлая полоска. Там, где десятилетиями ничего не двигалось, дерево сдвинулось.

Я попросил Леона принести зеркало на тонкой штанге.

— В вашем перечне оборудования его нет.

— Оно должно быть в длинном футляре.

— Футляр задержан на проверке.

— Там зеркало.

— Я уточню.

Он вышел.

Я открыл правую дверцу. Внутри пахло старым деревом, сукном и едва уловимо — чем-то сладковатым.

Я наклонился.

Нет. Уже исчезло.

Из чемодана достал фонарик. Его тоже проверяли отдельно, и мне пришлось объяснять, зачем в 2076 году человеку прибор, который умеет только светить.

Затем расстелил внутри шкафа чистый войлок.

Снаружи к повреждённому месту было не подобраться: мешала глубокая боковина. Пришлось войти, осторожно повернуться и опуститься на колено.

Фонарик я зажал у плеча.

Свет лёг вдоль внутренней поверхности дверцы.

— Вот ты где, — сказал я.

Внизу, под узкой планкой, виднелась головка винта.

Современного.

Я провёл по ней ногтем.

В этот момент за спиной негромко щёлкнуло.

Сначала я даже не обернулся.

Шкафы умеют разговаривать. Особенно когда человек, весящий восемьдесят килограммов, забирается туда, где раньше держали кружева.

Я посмотрел на винт ещё раз, потом повернул голову.

Дверцы были закрыты.

Ручки внутри не оказалось.

Я ощупал створку, осторожно нажал возле замка. Дверца подалась на долю миллиметра и вернулась. Из шкафа донёсся сухой, недовольный звук.

— Леон.

Ответа не было.

Я поднял голос.

— Леон, откройте дверцу.

Где-то снаружи глухо заговорили.

Я не разобрал слов.

Постучал костяшками пальцев.

Потом кулаком.

— Здесь человек!

Голоса умолкли.

Я замер, прислушиваясь.

Снаружи что-то тяжело вздохнуло. Затем прошёл низкий металлический гул, такой густой, что я почувствовал его зубами.

Закрывали дверь хранилища.

— Стойте!

Я ударил ладонью по створке. Боль отозвалась в запястье.

Гул оборвался.

Наступила тишина.

Я стоял на коленях в шкафу стоимостью с небольшой город и слушал собственное дыхание.

Первой мыслью было: какая идиотская смерть.

Второй — что Лида опять скажет: «Почему у всех отцы как отцы?»

Потом я выругался так, что старый Буль, если он где-нибудь существовал, должен был меня понять.

Из шкафа я выбрался за одиннадцать минут.

Пришлось работать почти вслепую. Современный крепёж под планкой оказался частью дополнительного запирающего устройства, установленного гораздо позже изготовления шкафа. Кто-то очень бережно приспособил старую вещь к новым страхам.

Ничего не сломав, я отвёл язычок.

Левая створка открылась.

Я вылез, выпрямился и несколько секунд просто стоял, держась за поясницу.

Потом увидел дверь сейфа.

Она была гладкая.

Даже красивее, чем снаружи.

На ней светилась надпись:

«КАМЕРА ЗАКРЫТА. ОБЪЕКТЫ ПОД ОХРАНОЙ».

— Один из объектов хочет выйти, — сказал я.

Надпись не изменилась.

Связи не было.

Ни обычной, ни аварийной.

У панели возле двери обнаружилась кнопка вызова. Я нажал. Загорелся зелёный огонёк.

«ЗАПРОС ПРИНЯТ».

Это меня успокоило.

На двадцать минут.

Потом я нажал снова.

На сороковой минуте стал стучать в дверь инструментальным молотком, проложив между ним и металлом кусок кожи. Привычка оказалась сильнее отчаяния.

На пятьдесят пятой прекратил.

На семьдесят третьей впервые подумал о воздухе.

Поднёс к вентиляционной решётке тонкую полоску бумаги. Она шевельнулась.

Значит, воздух поступал.

Я сел на пол.

Мишка в это время, наверное, всё ещё мучил чемодан. Лида сердилась на него, потом сама садилась сверху и смеялась. Вечером они собирались позвонить мне.

Я представил, как она будет звонить.

Встал.

Решётка находилась высоко, почти под потолком. За ней угадывалась темнота. Не узкий канал — что-то значительно просторнее.

В углу стояла складная платформа, на которой шкаф перевозили внутри хранилища. Колёса были заблокированы. Я снял верхнюю раму, поставил её на ребро, проверил крепления.

Не хватало высоты.

Посмотрел на карниз шкафа.

— Даже не думай, — сказал я себе.

Пришлось использовать инструментальный ящик.

На всю конструкцию я взбирался, как человек, который с каждой ступенькой становится моложе и глупее.

Решётку держали четыре винта.

Обычных.

Я чуть не рассмеялся.

Защитный механизм двери мог распознать чужую сетчатку, температуру крови и, вероятно, намерение украсть. А в трёх метрах от него стояли четыре винта, которым была нужна моя грушевая отвёртка.

Последний упал.

Я услышал, как он ударился о пол и покатился к шкафу.

— Потом найду, — сказал я.

И полез.

За решёткой оказалась техническая галерея.

Я мог двигаться на четвереньках, а в отдельных местах — даже присесть. Вдоль стены тянулись трубы, кабели и прямоугольные короба климатических установок. Под каждым был номер. Воздух пах пылью и нагретым металлом.

Здесь банк уже не притворялся вечным.

Здесь были потёки, заменённые крепления, забытая пластиковая стяжка. На одном из соединений кто-то написал маркером дату и поставил сердитый восклицательный знак.

Мне сразу стало легче.

Где есть плохо сделанная работа, там есть люди.

Я пополз к свету.

Минут через пять услышал голос.

Женский.

— …по медицинской категории увеличение на двенадцать процентов.

Я остановился.

Впереди был поворот. За ним, судя по звуку, находилась большая комната.

— Семейные заявки? — спросил мужчина.

— В приоритете.

— Почему?

— Одиночки чаще отказываются после первого контакта. Семья удерживает участника в программе.

Я приблизился к узкой щели между коробом и стеной.

Снизу пробивался свет.

Видна была часть стола. Стакан воды. Чья-то рука на тёмной папке.

Я уже открыл рот, чтобы позвать на помощь.

И услышал:

— Возвращение предусмотрено?

— В информационных материалах — да.

— Я спрашиваю о перевозках.

— На обратные рейсы финансирование не заложено.

Рука на папке не шевельнулась.

— Хорошо. Дальше.

Я закрыл рот.

Разговаривали спокойно.

Наверное, именно поэтому я не сразу понял.

Если бы кто-нибудь кричал, угрожал, требовал уничтожить мир — я решил бы, что попал на репетицию или заболел. Но внизу обсуждали расходы. Сроки. Отбор. Кто-то попросил сделать воду теплее.

— Мы опять возвращаемся к вопросу автоматизации, — сказал незнакомый мужской голос. — Почему нельзя убрать человека из последнего этапа?

Женщина ответила не сразу.

— Потому что контакт не возникает с машиной.

— Это утверждение или результат испытаний?

— Сто сорок шесть испытаний. Автономные системы, нейронные имитаторы, выращенные нервные ткани. Ответа нет.

— Значит, имитация недостаточно качественная.

— Они отличают.

Я почувствовал холод в коленях. До этой минуты не замечал, что стою на металлическом стыке.

— Что именно они отличают?

— Присутствие человека. Мы пока не можем дать более точное определение.

Кто-то вздохнул.

— Меня не устраивают слова, похожие на религию.

— Тогда используйте термин «двусторонний нейрокогнитивный контакт».

— Телепатия, — произнёс другой мужчина. Старческий голос был негромок. — Вы уже полчаса избегаете слова «телепатия». От этого она не становится дешевле.

Я узнал Вальдера.

Женщина продолжила:

— При устойчивом контакте они выделяют вещество добровольно. Без контакта образцы нестабильны. Извлечённые механически теряют свойства ещё до транспортировки.

— Почему добровольно?

— Насколько мы понимаем, они пытаются помочь.

В комнате наступила короткая пауза.

Затем Вальдер спросил:

— Кому?

— Человеку, с которым связались.

— Прекрасно, — сказал он. — Значит, проблема только в количестве людей.

Я упёрся ладонью в стенку.

Под пальцами хрустнула старая краска.

Внизу кто-то переставил стакан.

— Проблема в продолжительности контакта, — сказала женщина. — После шестого сеанса у части участников начинаются нарушения автобиографической памяти.

— Обратимые?

— Не во всех случаях.

— Они забывают инструкцию?

— Нет. Сначала близких.

Я посмотрел на свою руку.

На большом пальце была маленькая царапина. Я получил её утром, застёгивая чемодан. Кровь давно высохла.

Почему-то именно эта царапина убедила меня, что всё происходит на самом деле.

— По следующей отправке, — сказал Вальдер.

Зашелестела бумага.

Настоящая бумага.

— Семьсот сорок две семьи. Медицинская программа «Новый берег». Отлёт двадцать девятого октября.

Я не услышал следующую фразу.

«Новый берег».

Лида присылала мне эмблему. Белый дом, синяя линия горизонта. Мишка нарисовал рядом две луны и человечка с огромной головой.

Это был я.

Он написал: «Деда потом приедет».

Внизу женщина что-то объясняла. Вальдер перебил её.

— На этом закончим. У меня ещё вопрос по хранилищу.

Я перестал дышать.

— Специалист вышел? — спросил он.

Ответил молодой голос:

— В системе стоит завершение визита.

— Я спросил не о системе.

Тишина длилась недолго.

Но я успел понять, что до выхода из банка мне ещё очень далеко.

Потом Вальдер сказал:

— Найдите его.


Совместно Ильёй Игоревичем разумовым