Crime and Punishment number two 21 глава

В первый же день я поссорился с матерью из-за денег.

Она спросила, сколько я должен. Я назвал сумму без процентов. Мама подождала.

— И ещё? — спросила она.

Пришлось открыть приложение.

Она надела очки, прочла, сняла. Всё это время я объяснял, на что потратил: лекарства, перевязки, еда. Говорил с возрастающим негодованием, словно она отказывала больным в лечении.

— Я не спрашиваю, зачем, — сказала мама. — Я спрашиваю, сколько.

Мне стало стыдно, и я немедленно напомнил, что привык рассчитывать на себя.

Она посмотрела в сторону гостиной, где спал человек, которого я привёл к ней домой.

Я замолчал.

* * *

Труднее всего оказалось объяснять, откуда они приехали.

В учреждении нас спрашивали о паспортах, о датах, о том, кто может подтвердить сведения. Я сперва рассказывал всё. Потом научился останавливаться на словах «документов нет», потому что после библиотеки люди переставали слышать остальное и начинали медленно повторять вопросы.

Нам помогала женщина из консультационного центра. Она не обещала, что всё будет просто, не говорила, что верит, и записывала то, что мы могли сообщить. На второй встрече попросила, чтобы Соня отвечала сама, через другого переводчика.

Я вышел в коридор обиженный.

Когда она вернулась, я спросил, о чём говорили.

— Обо мне, — ответила Соня.

Я ждал продолжения, и она не сразу поняла, что я жду отчёта. Потом поняла. Мы долго молчали в автобусе.

С документами пришлось ходить ещё много раз. Иногда дело двигалось, иногда возвращалось к вопросу, на который мы уже отвечали. Я перестал обещать, что к следующей неделе всё решится. Соня каждый вечер складывала полученные бумаги в отдельную папку и не давала мне перекладывать их по-своему.

Родион учил английский у маминого кухонного стола. Писал слова мелко, тесно; ошибку зачёркивал так сильно, что рвал бумагу. На девятый день нашлась возможность поселить его отдельно, в комнате у знакомых знакомого. Он уехал сразу, раньше, чем я успел испытать облегчение открыто.

Перед уходом спросил Соню, когда можно прийти.

Она назвала субботу.

— В какое время? — вмешался я.

Они оба посмотрели на меня. Вопрос был разумный; именно поэтому я так его ненавижу в воспоминании.

* * *

Соня записывала английские слова на обороте старых конвертов. «Игла», «нитка», «лево», «остановка». Я хотел научить её красивым выражениям, а она просила, как сказать, что сдачу дали неправильно.

В мастерскую по ремонту одежды она сначала ходила просто разговаривать. Хозяйка говорила медленно, показывала ткани, давала распороть ненужный шов. Соня возвращалась уставшая и довольная. Потом появились небольшие заказы и собственные деньги, которые она клала в конверт.

Однажды я взял оттуда на автобус, оставив записку. Вечером Соня положила записку передо мной.

— Спроси в другой раз.

— Я же верну.

— Знаю. Всё равно спроси.

Я начал говорить, что у нас общее хозяйство. Она слушала с таким терпением, что я услышал самого себя и оборвал фразу.

На следующий день вернул деньги. Она поблагодарила без торжества. Мне предстояло ещё привыкнуть к тому, что граница может существовать и без вражды.

Иногда она плакала о доме. Я пытался отвлечь, показать что-нибудь, включить музыку. Однажды она выключила телефон и попросила оставить её одну.

Я вышел на лестницу. Там сидела мама с корзиной белья.

— Не хочет разговаривать, — сказал я.

— Тогда не мешай.

Мама продолжала складывать полотенца. Я сел рядом и стал подавать ей из корзины вещи. Это было занятие, которое хотя бы не требовало от другого человека быть счастливым.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым