Чужое завтра, или Без права на обратный рейс 3

Утром я достал недостроенный парусник и обнаружил, что за месяц забыл, куда положил мачту.

Искал её с такой злостью, будто именно она была виновата во всём. Выдвигал ящики, перекладывал струбцины. Нашёл за батареей. Сел, положил длинную палочку поперёк колен и просидел так до звонка.

Лида принесла булочки.

— У тебя опять нечего есть.

— Есть.

Она открыла холодильник.

— Это не еда. Это горчица.

Мишка прошёл прямо к верстаку. Снял с кораблика полотенце, осторожно потрогал пальцем борт.

— Он большой.

Я почему-то обрадовался, словно это было похвалой.

— Ты же сам такой хотел.

— А его можно разобрать?

— Зачем?

— Нам больше двадцати килограммов нельзя. На человека.

Лида перестала разворачивать пакет.

Я сказал, что мачту сделаем съёмной.

***

Когда Мишка устроился в соседней комнате с моим старым атласом парусников, я закрыл дверь не до конца. Сквозь щель было видно его колено.

Лида посмотрела на меня.

— Ну?

— Вам нельзя лететь.

Она медленно положила булочку на тарелку.

— Давай сначала позавтракаем.

— Лида.

— Я слышала. С маслом будешь?

— Ты не понимаешь.

— Конечно.

Она достала нож, но масла не нашла. Открыла холодильник во второй раз. Закрыла.

— Ты ведь обещал, — сказала она, не поворачиваясь.

— Что?

— Не делать этого при нём.

Я рассказал ей про банк. Не всё сразу. Начал со шкафа, с закрытой двери. Она подошла, отвела волосы у меня над виском.

— Когда это случилось?

— Вчера.

— Почему не сказал?

— Я сейчас говорю.

Про техническую галерею она слушала стоя. Когда я дошёл до совещания, села.

Я старался повторять точные слова. Они помнились мучительно хорошо, но в моей кухне звучали нелепо. «Контакт». «Сначала близких». «Финансирование не заложено». Лида смотрела на меня, а я слышал себя со стороны: старый человек провёл два часа в запертом помещении, ударился головой и теперь уверяет дочь, что раскрыл всемирный заговор.

— Ты это записал? — спросила она.

— Нет.

— Ты видел, кто говорил?

— Вальдера я узнал по голосу.

— А остальные?

— Нет.

Она потёрла ладонями лицо.

— Папа, они могли говорить о чём угодно.

— Назвали программу. Дату. Семьсот сорок две семьи.

Лида взяла телефон.

— Кому ты?

— Координатору.

Я накрыл её руку своей.

Она не отдёрнула руку. Только посмотрела на неё, и мне стало стыдно: я держал взрослую женщину, чтобы она не сделала то, что считала нужным.

Я отпустил.

— Не звони от моего имени.

— А от чьего?

— Спроси про обратный билет. Про конкретную дату возвращения. Если захотите уехать через год — как это делается?

— В договоре есть возвращение.

— Я не про слово.

Из соседней комнаты донёсся шелест страниц.

— Ты думаешь, я не проверяла? — спросила Лида. — Думаешь, мне показали домик и я побежала собираться?

— Нет.

— Я разговаривала с людьми оттуда. Мишины анализы смотрели четыре врача. Четыре, папа. Здесь мне говорят: наблюдайте. Знаешь, сколько раз за прошлый месяц я вставала ночью проверить, дышит ли он?

Я знал, что она не спит. Не знал, что сказать.

— А ты предлагаешь остаться. Хорошо. Что дальше?

На телефон пришло уведомление. Я хотел убрать его, но Лида уже увидела сумму.

— Что это?

— Банк перевёл.

— За шкаф?

— За то, что заперли.

Она прочла ещё раз.

— На эти деньги можно…

И осеклась.

Мы оба подумали об одном и том же. Несколько обследований. Другая клиника. Хотя бы ещё один год, в течение которого не надо считать каждую поездку.

Я впервые понял, как хорошо Вальдер всё рассчитал.

***

Лида позвонила координатору из мастерской. Я слышал только её половину разговора.

— Нет, мы не отказываемся… Я понимаю… А где это указано?.. Мне нужен документ, а не памятка.

Она долго слушала.

Потом спросила:

— То есть билет оформляется после заключения местной медицинской комиссии?

Мишка вышел с атласом под мышкой.

— Деда, а почему у этого столько парусов?

Я повёл его к верстаку.

Мы стали примерять мачту. Он придерживал корпус обеими руками, хотя я сказал, что достаточно одной.

Через несколько минут Лида подошла к нам.

— Поедем, Миш.

— Уже?

— Надо забрать лекарства.

У двери она задержалась.

— Они пришлют условия, — сказала тихо.

— Хорошо.

— Это ничего не доказывает.

— Я знаю.

Она наклонилась ко мне, словно собиралась поцеловать, но вместо этого поправила воротник.

— Не трать эти деньги. Пока.

***

Еве я позвонил через приёмную банка.

Сказал, что ночью разболелось плечо и хочу узнать, можно ли принять ещё одну таблетку. Меня соединили не сразу.

— Вы принимали препарат? — спросила она.

Голос был тот же. Лицо — почти чужое: напряжённое, внимательное, без малейшего узнавания.

— Нет.

— Тогда следуйте инструкции на упаковке.

— Вы вчера сами положили её мне в сумку.

— Возможно. У меня было несколько пациентов.

Я держал фотографию ниже экрана.

— Я ещё хотел спросить про дождь.

Она моргнула.

— Простите?

— Как он там пахнет?

Ева подняла взгляд. Не на меня — чуть выше, словно в комнате появился кто-то ещё.

Потом экран потемнел.

Я решил, что связь оборвалась. Уже потянулся вызвать снова, когда пришло сообщение из банковской приёмной: осмотр назначен на четырнадцать тридцать.

***

Меня провели другой дорогой.

На этот раз дверь кабинета оставили открытой. В коридоре сидела женщина с планшетом.

Ева попросила снять пиджак, осмотрела плечо, велела поднять руку. Когда я поднял, стало больно по-настоящему.

— Вот так не надо, — сказала она.

— Вы же сами попросили.

— Теперь опустите.

Она села за стол. Я положил фотографию перед ней, прикрыв ладонью надпись на обороте.

Ева не взяла снимок.

— Откуда это у вас?

— Вы дали.

— Я не могла.

— Вчера.

— Нет.

В её голосе не было ни хитрости, ни страха перед разоблачением. Она просто знала, что не давала мне фотографии.

Я повернул снимок.

Она прочла.

Пальцы, лежавшие на столе, согнулись. Ева придержала их другой рукой.

— Не убирайте, — сказала она.

По коридору прошёл человек. Она дождалась, пока шаги стихнут.

— Вы умеете определять возраст бумаги?

— Приблизительно.

— А чернил?

— Нужен анализ.

— Значит, это мог написать кто угодно. Моим почерком.

— Мог.

Она подняла глаза. Кажется, согласие подействовало на неё сильнее убеждений.

— Вы не станете сейчас доказывать, что я больна?

— Я чиню мебель.

Ева коротко засмеялась. Смех тут же оборвался.

— Там пахло горячим камнем, — сказала она. — Перед дождём. А потом…

Она поднесла руку к губам.

Я ждал.

— Простите. Я не знаю, зачем это сказала.

— Не торопитесь.

Она смотрела на фотографию. По щеке медленно прошла слеза. Ева стёрла её с удивлением, как каплю, попавшую неизвестно откуда.

— Был мальчик, — сказала она.

Я невольно подался вперёд.

— Какой?

— Нет. Не мальчик. Мы называли его так. Он любил…

Она замолчала.

Женщина в коридоре поднялась. Ева сразу перевернула фотографию лицом вниз.

— Мне нужно проверить чувствительность пальцев пациента, — сказала она громко. — Пожалуйста, закройте дверь. Здесь сквозит.

Женщина вошла, посмотрела на меня и закрыла дверь.

Ева дождалась щелчка.

— Уберите снимок. Не показывайте здесь никому.

— Вы вспомнили?

— Немного. Это ненадолго.

Она открыла верхний ящик, достала лист бумаги. Писала быстро, придерживая его ладонью.

— Завтра я могу опять вам не поверить. Не спорьте со мной. Просто дайте прочитать.

— Что с вами происходит?

Ручка остановилась.

— Я помню чужой дом. Очень хорошо. Знаю, как пройти по нему в темноте. А квартиру, где жила с матерью, иногда не могу представить. Отец говорит, что это последствия болезни.

— А вы?

— В хорошие дни знаю, что он лжёт. В плохие благодарна ему за заботу.

Она сложила лист.

— Вы слышали, о чём они говорили?

Я кивнул.

— Моя дочь летит туда. С мальчиком.

Ева закрыла глаза.

— Когда?

— Двадцать девятого.

— Попросите её ничего не подписывать дополнительно. Даже согласие на обследование. Особенно согласие на обследование.

Она вложила лист в конверт с эмблемой клиники.

— Здесь рекомендации для вашего плеча.

— Как мне остановить их?

— Сейчас — не знаю.

Я, наверное, изменился в лице, потому что она быстро добавила:

— Я не хочу обещать то, чего не умею.

За дверью негромко кашлянули.

Ева взяла меня за кисть и стала сгибать пальцы, один за другим. Смотрела мне в глаза.

— Они слышат нас, — произнесла она.

Я взглянул на дверь.

— Не эти. Там.

Она прижала мой большой палец к ладони.

— Они не читают мысли, как текст. Нужно самому впустить. Понимаете? И они впускают в ответ.

— Зачем?

— Чтобы ты не боялся.

Она отпустила руку.

— А мы научились приводить к ним людей, которым очень страшно.

***

Конверт я открыл только в мастерской.

Наверху лежали настоящие рекомендации: покой, холодный компресс, повторный осмотр при усилении боли.

Под ними — лист, сложенный вчетверо.

«Меня зовут Ева Вальдер. Я сама попросила Алексея Воронцова о помощи. Если я это отрицаю, покажите мне фотографию. Не отдавайте меня отцу только потому, что я сама об этом прошу».

Ниже стояла подпись.

И ещё одна строчка:

«В шкафу осталась первая вещь, которую он сделал для меня».

Я перечитал. Кто — он? Отец? Человек из экспедиции? Тот, кого они называли мальчиком?

Телефон лежал возле недостроенного парусника.

Пришло сообщение от Лиды.

«Папа, нам перенесли вылет. Освободились места в ближайшей группе. Теперь послезавтра».

Я набрал её номер.

Она отклонила вызов.

Через секунду написала:

«Не звони. Здесь координатор. Я ничего не спрашивала про тебя».

Потом:

«Откуда они знают, что ты просил нас не лететь?»

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым