Crime and Punishment number two 20 глава

Мама открыла дверь и сначала посмотрела на мою руку.

Потом на Соню. Потом на Родиона. На их обувь, на узел, на моё лицо — в том порядке, в каком требовалось понять, что делать прежде всего.

— Заходите. Разувайтесь здесь.

Я почему-то обрадовался этому распоряжению больше, чем если бы она бросилась обнимать меня. Нам предоставляли место, где можно было оставить грязные башмаки.

Соня попыталась поцеловать ей руку. Мама растерялась, неловко обняла её, затем посмотрела на меня с таким вопросом, что я поспешил унести вещи в комнату.

Родион остался возле входной двери.

— И вы проходите, — сказала мама по-русски.

Он вздрогнул. До этой минуты он, должно быть, рассчитывал на моё посредничество и одновременно его боялся. Мамин русский отнял у меня маленькую власть, которую я уже успел себе присвоить.

Она поставила чайник. Соня следила за ним, пока он не щёлкнул. Родион вздрогнул снова, постарался скрыть это и задел чашку.

— Горячая, — предупредила мама.

Я начал рассказывать.

Она выслушала про библиотеку, спросила, был ли я у врача, потом о том, принимал ли что-нибудь. Я рассердился, и это помогло ей больше, чем весь рассказ: она узнала обычного меня.

Соня сидела, положив руки на колени. Мама задала ей несколько вопросов; ответы становились всё тише. Я перебил, желая избавить её от мучения.

— Томас, я с ней разговариваю.

Я замолчал.

Наконец мама подошла к окну, некоторое время стояла спиной к нам. Потом вернулась.

— Сегодня здесь переночуете. Всё остальное завтра.

— Ты веришь?

Она посмотрела на меня устало.

— Я вижу, что вы голодные.

* * *

Ночью Родион спал на диване, Соня в моей старой комнате, я на полу возле кухни. Мне было двадцать с небольшим, я привёл домой женщину, беременную от другого человека, и самого этого человека, а мама ходила вокруг и искала ещё одну чистую простыню. Во всём этом было столько неприличной обыкновенности, что от моего великого приключения не осталось почти ничего.

Под утро Соня вышла в коридор. Я поднялся.

— Что?

— Вода шумит.

В ванной подтекал кран. Я завернул его, вернулся. Она стояла босая, в длинной рубашке, прижимая к груди свою одежду.

— Это можно где-нибудь повесить?

Я принёс вешалку. Она поблагодарила. Потом вдруг спросила:

— Ты не жалеешь?

Я хотел немедленно сказать «нет», но слишком хорошо помнил её условие.

— Мне страшно, — ответил я.

Она села на пол рядом с моей подушкой.

— Мне тоже.

Из гостиной донёсся кашель Родиона. Мы оба повернули головы. Я поймал себя на том, что жду, встанет ли она к нему.

Соня заметила.

— Не начинай здесь, — сказала она тихо.

Я лёг, она осталась сидеть и положила ладонь мне на плечо. Так мы дождались утра



Cjdvtcnyj c Bkm\q Bkmbxjv Hfpevjdsv.