Жизнь взаймы 6

Остров назывался Санта-Лючия.

Я не знаю, кто и когда дал ему это название. На старых картах он значился совсем иначе, но местные рыбаки упорно называли его островом Святой Лючии, и мне не захотелось спорить с людьми, которые знали море лучше любого картографа.

Он находился примерно в сорока минутах пути от материка.

Небольшой.

Каменистый.

Покрытый соснами, оливковыми деревьями и низким кустарником, который пах так сильно, что в жаркие дни казалось, будто весь остров залили настойкой из трав.

На северной оконечности находилась старая часовня.

На южной — маленькая бухта с белым песком.

Когда я впервые увидел это место, мне почему-то вспомнилось детство.

Не море.

Не солнце.

А ощущение, что впереди ещё очень много жизни.

Мы построили клинику за два года.

Я настоял, чтобы она не походила на больницу.

Никаких бесконечных коридоров.

Никаких казённых стен.

Никакого запаха дезинфицирующих средств в жилых комнатах.

Белые корпуса стояли среди деревьев, соединённые дорожками, вдоль которых росли розмарин и лаванда.

Из каждого окна было видно море.

В палатах висели картины.

На террасах стояли кресла.

В столовой подавали хорошее вино, если состояние пациента позволяло.

И ещё я запретил размещать часы в общих помещениях.

Сейчас я понимаю, насколько символичным оказался этот запрет.

Я создал место, где люди могли забыть о времени.

А время между тем никого не забывало.

Первой поселилась Мария Фёдоровна.

Ей было уже восемьдесят шесть.

Она привезла маленький чемодан, фотографии мужа и три саженца роз.

— Доктор, — сказала она, — вы обещали, что здесь будет сад.

— Обещал.

— А где мне можно посадить цветы?

Я показал ей участок возле южной террасы.

Она долго изучала землю.

Потом произнесла:

— Тут солнца много. Хорошее место.

И принялась копать.

Я предложил прислать садовника.

Она возмутилась.

— Ещё чего! Я восемьдесят шесть лет ждала, чтобы собственные розы посадить, а вы хотите отнять у меня удовольствие?

Я отступил.

У пожилых женщин иногда бывает такой взгляд, что даже профессора предпочитают не спорить.

За Марией Фёдоровной приехали другие.

Бывший дирижёр, которого болезнь заставила отказаться от музыки.

Французский писатель, мечтавший закончить последнюю книгу.

Молодая женщина по имени Клара с тяжёлым наследственным заболеванием.

И Абрам Соломонович Гольдман.

С ним у меня сложились особенные отношения.

Ему было девяносто два года.

Он носил старомодные костюмы, пользовался тростью, которую постоянно где-нибудь забывал, и обладал совершенно неприличным для своего возраста чувством юмора.

В первый день он попросил меня показать кладбище.

— Зачем? — удивился я.

— Хочу знать, куда меня в случае чего понесут.

— Абрам Соломонович, мы собираемся продлевать вам жизнь!

— Ну, доктор, одно другому не мешает.

Я рассмеялся.

А он неожиданно сказал:

— Только не обещайте мне бессмертия. Я с первой женой прожил пятьдесят семь лет. Представляете, сколько ещё можно наделать ошибок, если жить вечно?

Абрам Соломонович каждое утро писал письма умершей жене.

Её звали Рива.

Однажды он позволил мне прочитать несколько строк.

«Ривочка, сегодня опять был на море. Здесь очень красивые женщины, но все значительно моложе нас. Я, конечно, стараюсь вести себя прилично, но должен признаться, что без тебя делать это значительно труднее».

Дальше шли воспоминания.

О маленькой квартире.

О детях.

О поездке в Одессу.

О том, как Рива однажды купила ему коричневый костюм, который он терпеть не мог, но носил пятнадцать лет, потому что она считала его красивым.

Я спросил:

— Абрам Соломонович, вы ведь понимаете, что письма никто не прочитает?

Он посмотрел на меня.

— А вы уверены?

Я пожал плечами.

— Я врач.

— Вот именно, доктор. А не Господь Бог.

Потом улыбнулся.

— К тому же письма ведь пишут не только для того, кто их получает.

Вскоре остров прославился.

Появились журналисты.

Телевизионные группы.

Благотворительные фонды.

И, разумеется, богатые люди.

Богатые люди вообще первыми узнают о возможности купить то, что прежде считалось недоступным.

Сначала они покупают редкие картины.

Потом острова.

Потом молодость.

А когда им наконец удаётся купить почти всё, выясняется, что больше всего они хотели приобрести время.

Но его почему-то никто не выставлял на продажу.

До моего появления.

Я установил правило: за каждого состоятельного пациента клиника должна принимать не меньше двух человек бесплатно.

Правление фонда возражало.

Говорило, что экономика учреждения не выдержит.

Я отвечал:

— Тогда ищите более состоятельных пациентов.

Меня считали эксцентричным стариком.

Возможно, справедливо.

Но я был счастлив.

Каждое утро я обходил палаты.

Видел людей, которым мы возвращали способность радоваться.

Один снова начал рисовать.

Другой научился плавать.

Третий впервые за двадцать лет танцевал со своей женой.

Мария Фёдоровна выращивала розы.

Абрам Соломонович писал письма.

А Клара, которой врачи когда-то отводили меньше года, однажды сказала, что собирается поступать в университет.

Ей было двадцать девять.

— На кого? — спросил я.

— На архитектора.

— Почему?

Она улыбнулась.

— Потому что дома стоят гораздо дольше людей. Хочу попробовать сделать что-нибудь, что переживёт меня.

Я не нашёлся с ответом.

А потом понял, что впервые за много лет молодая женщина планирует будущее, не думая о собственной болезни.

Разве ради этого не стоило совершить открытие?

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым