Ангел. Часть 1

    Как всегда по четвергам, мы собрались на вечерний вист у графа Воротынского. Мы — это сам хозяин дома, ещё штаб-ротмистр от кавалерии Тулымов и ваш покорный слуга. Не хватало в нашей компании барона фон Руммеля, правда, неизвестно, поспеет ли он в этот раз, поскольку совершал вояж в Смоленскую губернию, но должен был вернуться с часу на час. Дворецкий Воротынского принес нам водки и закуску, и, в ожидании барона, мы выпивали и неторопливо вели светскую беседу.
    — Что ж за дела у фон Руммеля там, на Смоленщине? — поинтересовался Тулымов.
    — А разве вы не знаете? — ответил граф. — Он ездил свататься.
    — Да ну? Забавно. И к кому же?
    — Хе! Есть там некая девица Александра, как наша российская Розина.
    — Интересно. И что она? Красавица? Или богата?
    — Богата? Что вы! Её отец, граф Нилов, беден как церковная мышь. Что же касается красоты — пожалуй да. Неужто вы ничего о ней не слышали?
    — Я слышал, — вступил я в разговор и решил пояснить. — Ей семнадцать лет. Правда, в свет она еще не выходила, потому до сей поры в столице её никто видеть не мог. Но, ходят слухи, что она на самом деле краше Афродиты. Впрочем, знаете ли, верить языкам…
    — Так что же вы, Истомин, не вступили в битву за сердце сей красавицы? Ведь вы же всегда были с бароном в амурной битве соперниками.
    — Да как-то, знаете ли… мне хватает здесь и столичных дам. А интрига с провинциальной барышней … Ну нет. Тут, понимаете ли, ежели без намерений жениться, такое дело чревато скандалом. А планов на женитьбу у меня пока что не имеется.
    Однако штаб-ротмистр поддел меня не просто так. С фон Руммелем мы на самом деле много лет соперничали за сердца красоток. И чаще всего в этом деле везло мне.
    Думаю, сейчас самое время рассказать немного о себе. Я — Никита Истомин, мне тридцать лет и, как вы поняли, я не женат. Господь не обидел меня внешностью, а от родителей мне достался графский титул и пара поместий, одно в Тамбовской, другое в Тверской губернии, которые приносят мне солидный доход, что позволяет вести праздную столичную жизнь, не занимаясь ни статской, ни военной службой. И пусть я с детства имею воинское звание корнета, но никогда не носил военной формы. В свете я пользуюсь репутацией кутилы и волокиты, что, в общем, на моем самолюбии никак не сказывается. В Санкт-Петербурге у меня небольшой особняк на окраине, несколько слуг и приличный выезд. Лошади — моя слабость, люблю ездить верхом, предпочитая даже верховую езду езде в коляске. Вот, пожалуй, обо мне и всё.
    Как я уже упоминал, с фон Руммелем мы соперники в любовных интригах, хотя открытой вражды между нами нет. Он моложе меня на три года, живет на ренту, любит пустить пыль в глаза, но ходят слухи, что состояние его на данный момент плачевно и близко к банкротству. Кстати, а вот и он сам.
    — Барон фон Руммель! — объявил, появившись в дверях, слуга.
    Отстранив его, в салон, звеня шпорами, вошел наш четвертый партнер.
    — Добрый вечер, господа!
    И, плюхнувшись в кресло у камина, он подставил огню озябшие руки. По всему было видно, что он прибыл короткое время назад, даже не успев сменить дорожное облачение.
    — Прямо с корабля на бал? — поинтересовался Воротынский.
    — О, да! Думал опоздаю. Вы еще не начинали игру?
    — Нет. Ждали вас. Вина? Водки?
    — Нет, грогу. Такая стужа! Чертовски замерз.
    — Да уж, крещенские морозы на дворе, — согласился штаб-ротмистр.
    — Ну, расскажите, как успехи? — спросил граф.
    По раздраженному голосу барона и его поведению было видно, что успехи его не ахти. Он что-то буркнул и махнул рукой.
    — Похоже на афронт, — усмехнулся я.
Фон Руммель бросил на меня сердитый взгляд.
    — Вы правы, граф!
    — Что, барышня оказалась строптива? — спросил Воротынский.
    — Не то слово! И холодна как лед. Похоже, в сердце её такой же мороз как на дворе сейчас.
    — Ну что ж, не унывайте, — успокоил барона штаб-ротмистр. — На свете хватает барышень. Уж ежели велико желание надеть на свою шею хомут, так для вас, барон, я думаю, это большого труда не составит.
    — Да ну их, этих баб, господа. Давайте начинать игру.
Слуга принес канделябры, мы сели за обтянутый зеленым сукном стол. Удача в этот вечер сопутствовала барону.
    — Кому не повезло в любви, везет в игре, — философски заметил Воротынский.
Однако барона эта фраза задела.
    — Здесь дело не в везении, — ответил он, как было видно, сдерживая гнев.
За время игры нами было выпито немало, хмель ударил в голову, и на всех он действовал по-разному. Штаб-ротмистра Тулымова потянуло на пошлости.
    — Вы были, видно робки в обольщении, барон. Ежели б действовали решительно, девице пришлось бы загладить свой позор замужеством. Она была бы ваша.
    — Я не насильник, Тулымов! Я пытался растопить в ней лед своими чарами. Но, как ни старался…
    — А как её отец? — спросил Воротынский. — Он вас как воспринял? Быть может, он был против вашего брака?
    — Отнюдь. Мы очень подружились со старикашкой. Александра — поздний ребенок, он в ней души не чает. Так он сам мне заявил, что не желал бы лучшей партии для дочери. Нет, всё дело в ней, в её холодности. Есть женщины, не созданные для любви. Да, это прекрасный цветок, но я уверен, никому его не сорвать. Похоже, ей путь только в монастырь.
    — Ерунда, — заявил я. — Не существует женщины, которую не смог бы покорить мужчина.
    — Истомин! — взорвался барон. — Вы мастер флирта, на вашем счету немало амурных побед. Но даю вам слово, что сей орех и вам не по зубам!
    — Да полноте!
    — Господа, господа! — вмешался Воротынский. — Не надо ссор. А то так дело дойдет до дуэли. Согласимся с Руммелем. Бывает лед, который растопить невозможно.
    Но меня и этот спор, и хмель в голове завели не на шутку.
    — Нет. Я настаиваю. Можно подобрать ключ к любому сердцу. Было бы желание.
    — Уж не хотите ли вы сказать, — с издёвкой произнес барон, — что у вас есть этот ключик? Поймите, провинциальная девчонка разительно отличается от светских львиц, с которыми вам приходилось иметь дело. И я вас уверяю, вас ждёт фиаско, а не победа.
    — Все они дочери Евы. Искусство обольщения на всех действует одинаково.
    — А не хотите ли доказать то, что вы сказали?
    — Ого, — оживился Тулымов. — Дело пахнет пари.
    — Да, интересно, чья возьмет, — поддержал Воротынский.
    — Так что, граф, — барон дерзко глянул на меня. — Хотите биться об заклад?
Не знаю, какой бес вселился в меня в ту минуту. Но кровь прилила к моей хмельной голове.
    — Хочу!
    — Что ставите? Дело серьезное. Каретой или рысаком вы не отделаетесь. Либо принимаю высокую ставку, либо объявляю вас хвастуном и фанфароном! Будьте свидетелями, господа, — обратился он к графу и штаб-ротмистру.
    — Отлично! — отступать мне было некуда. — Январь на исходе… февраль короток, опосля Великий пост. Короче, ежели от Пасхи до Красной горки я не поведу девицу Александру под венец, считайте меня лжецом, хвастуном и фанфароном. А на кон я ставлю свое Тамбовское имение, столичный дом и весь свой выезд. Согласны?
    — Принимаю.
    — Что ставите вы, барон?
    — Я не так богат, у меня нет земель, есть только честь дворянина. И если проиграю, граф, пожизненно иду к вам в услужение. Хотите ли иметь своим слугой барона?
    — Согласен. Ну что, господа, разбейте нам руки!

    Наутро, протрезвев, я вспоминал прошедший вечер. Уж не кошмарный ли сон мне привиделся, думал я. Как я мог так низко опуститься — спорить на женщину! Позор! Собрать что ли участников этого вчерашнего фарса и заявить, что всё это было шуткой? Однако же барон фон Руммель сам явился ко мне и напомнил, что дело серьезное, на кону не только моё имущество, но и честь дворянина.
    В принципе, я мог бы отказаться от пари и передать заклад барону, признав его победителем. Ну уж нет! В конце концов, мне самому уже давно пора остепениться, завести семью и какая, собственно, разница, кто станет моей женой? Пусть ею будет красавица Александра. Впрочем, я еще даже не знал, такая ли она красавица, как твердила молва. Быть может, слухи преувеличены, и барон сам от нее отказался, а меня подначил, чтоб потом посмеяться, что я взял в жены страхолюдину. Но дело сделано. В любом случае, решил я, что, даже отказавшись от пари, моя жизнь после проигрыша не кончается. Подумаешь, расстанусь со столицей, поселюсь в своем Тверском имении и там встречу старость. Тем не менее, долг чести требовал выполнить условия пари. Короче, через два дня я отправился в путь.
    В дорогу я собрался налегке, не брал своей кареты, решил ехать на перекладных, меняя лошадей на станциях. Поклажи я практически не брал, только самое необходимое. С собою взял лишь одного слугу. Не буду вам описывать весь путь. До Москвы добрался без происшествий, там сутки передохнул у своих друзей и поехал дальше на Смоленщину. И вот на одной из станций после Вязьмы случилось некое обстоятельство, поменявшее ход событий.
    Я прибыл туда поздним вечером и, ожидая ужин, сидел у огня. Ко мне подошел смотритель.
    — Вас хочет видеть один проезжий. Он… умирает.
Смотритель провел меня в комнату. В тусклом свете свечи я увидел человека, лежавшего в постели. На вешалке был его мундир гусарского поручика. Даже в неярком свете было видно, что у него жар, он сильно кашлял. У изголовья сидел местный врачеватель, он прикладывал ему компресс и давал какие-то снадобья. Увидев меня, больной сказал лекарю:
    — Оставьте нас.
    — У него инфлюэнца, — шепнул мне тот, выходя. — Он очень плох, вряд ли дотянет до утра.
    — Сударь, — слабым голосом спросил офицер, когда мы остались одни. — Вы — дворянин?
    — Я граф Истомин.
    — Прекрасно. Куда вы направляетесь?
    Я ответил, куда.
    — Замечательно. Я полагаюсь на вашу честь дворянина. У меня секретный пакет для графа Нилова. И еще несколько писем. Там… в моем мундире, во внутреннем кармане… Возьмите, передайте их. И сообщите в Преображенский полк, что я…
    Его речь стала неразборчивой, вскоре он потерял сознание. Я достал из его кителя бумаги и вернулся в общую комнату. Наутро я узнал, что офицер умер. Я послал своего лакея сообщить о несчастье командованию Преображенского полка, а сам продолжил путь один. Днем разыгралась сильная метель. Возница отказался ехать дальше, как я ни понукал его.
    — Лошадь падёт, если мы не переждём непогоду.
    Он попросился в крайнюю избу в ближайшей деревне и предлагал остаться мне. Но я, исполненный злости и решимости, отправился до усадьбы Нилова пешком. По моим предположениям дотуда оставалось не более шести-семи верст. Конечно же, я вскоре пожалел об этом, но возвращаться из гордыни не стал. Дорога тянулась через поле, впрочем, дороги уже не было — её совсем замело. Ледяной ветер буквально сшибал меня с ног и забирался под шубу. Пурга застилала глаза. Я брел почти по колено в снегу. Не знаю, сколько я шел, но уж не менее трех часов. Совсем стемнело. Миновав поле, я оказался в рощице, там ветер задувал не так сильно, но продвигаться было не легче, я буквально валился с ног. Наконец сквозь пелену вьюги я увидел впереди огоньки. Светились окна. Из последних сил я добрался до дверей усадьбы и, обессилив, рухнул на крыльцо. Уже не помню, сумел ли я постучать.

Продолжение http://proza.ru/2026/10/27/1845