Повелитель линий 16. дизайнерский триллер

Незавершённое

В среду утром Илья написал управляющему, что сегодня пришлёт корректировки.

Он действительно собирался их прислать. Эта мысль потом возвращалась к нему с такой настойчивостью, будто могла что-то изменить.

Собирался. Уже открыл первую версию. Уже сравнивал, что можно вернуть быстро. Даже отменил встречу с другим заказчиком.

Телефон зазвонил ближе к полудню.

Лариса говорила сбивчиво. Илья сначала понял только, что случилось что-то с Артёмом. Спросил, где он. Она заплакала.

Потом повторила.

В комнате было жарко, но у Ильи начали мёрзнуть руки.

Он спросил про Злату. Лариса не знала, где она сейчас.

Илья позвонил ей сразу. Не ответила. Написал: «Я рядом». Посмотрел на сообщение и захотел удалить.

Рядом где? Он сидел у себя, перед двумя версиями чужого кабинета. В одной человек ещё мог нормально жить. Другую Илья продолжал защищать даже после просьбы всё изменить.

За окном разгружали диван. Мужчины не могли повернуть его в проходе, один смеялся, другой ругался. Илья слушал и злился на них с такой силой, что пришлось закрыть окно.

Он пытался восстановить последние дни. В какой момент ещё было можно? Во вторник после ухода Златы — да. В понедельник — тем более. Две недели назад, когда Артём попросил прямо. И раньше, после Рудина. И ещё раньше.

Воспоминания не складывались в один роковой поступок. Их было слишком много, маленьких, вполне объяснимых по отдельности.

Он хотел, чтобы Артём исчез из её жизни. Это было правдой.

Хотел ли смерти?

Илья несколько раз задавал себе вопрос и каждый раз пытался ответить слишком быстро. Нет, конечно. Он же собирался всё изменить. Но за этим возникали ночные мысли, которые он не доводил до конца, потому что доведённая до конца мысль потребовала бы другого имени для того, чем он занят.

Он открыл тетрадь.

Запись о Злате была короткой: «З. также отмечает дискомфорт. В малой комнате легче».

Буква вместо имени. Илья вспомнил её руку у себя на щеке. Сэндвичи в гостинице. Как она смеялась, когда они ловили стакан. Потом снова посмотрел на букву.

Он не смог перечитать дальше.

Файлы не удалил. Сначала потому, что не решался ни к чему прикасаться. Позднее понял: удаляя, пришлось бы признать, что именно уничтожает.

Злата не отвечала.

Однажды, уже под вечер, он поймал себя на старой фразе: если бы хотела, сама бы позвонила. Откуда-то из детства, из коридора, где пахло мокрой обувью. Он сел на пол и закрыл лицо руками.

На похороны приехал рано. Ждал в машине, смотрел, как собираются люди.

Борис вышел из такси. Кирилл придерживал его под локоть. Илья вдруг заметил, что они оба растеряны. Раньше он видел в их близости только преимущество, которого не было у него. Сейчас сын поправлял отцу воротник, а отец мешал, отворачивался, говорил что-то сердитое. Обычные, несчастные люди. Илье стало почти невыносимо оттого, что он способен это увидеть.

Злата стояла у гроба.

Он хотел подойти. Взять за руку, увезти. Мысль была такой же, как раньше, и потому вызвала страх: даже теперь он первым делом представлял, что решит за неё.

Под навесом выступал человек. Илья заметил воду над его головой. Ткань закрепили плохо, и он автоматически стал прикидывать, где нужно было сделать иначе.

Когда вода пролилась, покачал головой.

Злата отвернулась.

Он понял, что она видела.

Во время прощания Илья старался смотреть на Артёма, но взгляд возвращался к людям вокруг. Ему было стыдно, что он боится их взглядов больше, чем неподвижного лица в гробу.

После церемонии Злата шла с Ларисой. Он позвал.

Она остановилась, не сделав шага к нему.

— Я хочу помочь, — сказал он.

Лицо у неё было уставшее, без злости.

— Сейчас не надо.

Илья кивнул. Она ушла.

В машине он увидел сообщение, пришедшее утром:

«Не трогай больше ничего в доме».

Он долго смотрел на эти слова. Потом убрал телефон и остался сидеть, пока на кладбище почти никого не осталось.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым