Crime and Punishment number two 22 глава

Генри нашёл меня у университетского входа.

Я надеялся, что он пройдёт мимо. Он подошёл, спросил, что с рукой, потом сказал, что из-за меня ему пришлось самому готовить доклад.

— Представляешь?

Он улыбнулся. Я не улыбнулся.

— Ты пропал, — продолжал он. — Я писал.

— Видел.

— Ладно. Плохой доклад получился, между прочим.

— Бывает.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Деньги нужны?

Вот оно. Снова мог помочь и забыть через минуту. Я уже почувствовал прежнее оскорбление, но вдруг очень ясно увидел его куртку, пакет с бутербродом, красные от ветра уши. Он не знал ни старухи, ни моего пореза, ни того, какое важное значение я придавал нашим отношениям. Просто встретил знакомого, который плохо выглядел.

— Работа нужна, — сказал я.

Он назвал место возле кампуса, где требовался человек на вечерние смены.

Я записал адрес.

* * *

Долг уменьшался медленно. Иногда приходило уведомление о платеже, и я злился на всё, что купил в Петербурге, хотя вещи давно были съедены, изношены или остались за исчезнувшей дверью. После такой злости стыд становился особенно тихим и упрямым.

Я работал по вечерам, учился днём. Миссис Грей вернула мои вещи; чашку завернула в старую газету. Я ожидал упрёков. Она спросила, хорошо ли мне теперь там, где я живу. Я сказал, что да, и не понял, поверила ли она.

Роман оставался у меня.

Я носил его в сумке на работу, ставил возле кровати, проверял обложку. Проход больше не появлялся. Однажды Соня застала меня в библиотечном коридоре: я сам попросил её прийти после приёма, а потом забыл о времени, прижав ладонь к стене.

Она не спросила, зачем. Подождала возле двери.

Дома сказала:

— Отдай.

— Кому?

— Тем, у кого взял.

Я объяснил, что книга теперь важнее всякой библиотечной собственности. Соня выслушала. Потом вынула из шкафа пустой узел, разгладила ткань и сложила обратно.

— Мне тоже хочется иметь вещь, которая всё вернёт, — сказала она.

Через неделю я понёс роман сдавать.

Сотрудница осмотрела испорченную обложку. На секунду мне захотелось сказать: вы не знаете, что держите. Вместо этого я признал, что повредил книгу. Мне объяснили дальнейший порядок, дали заполнить бумагу. Всё было скучно, правильно и мучительно.

Когда я вышел, руки казались пустыми до локтей.

Я дошёл до служебного коридора. Мимо провезли тележку. За приоткрытой дверью была стена. Я постоял, затем вернулся к выходу.

Соня позвонила.

— Отдал?

— Да.

— Идёшь домой?

* * *

Родион узнал об этом в субботу.

Он молчал так долго, что я начал оправдываться. Можно взять другое издание, текст тот же, я уже купил для диплома…

— Там ваша кровь была, — сказал он. — И я её держал. А теперь опять придумываю.

Я понял, что отдал не только свою вещь. Вернуть было уже невозможно — не потому, что библиотека не выдала бы книгу, а потому, что я не мог снова превратить её в дверь, возле которой мы будем ждать.

Я принёс свой новый экземпляр. Родион взял, открыл первую страницу.

— Здесь можно писать?

— Можно.

Он вернул книгу через две недели. На полях были вопросы, иногда сердитые. Возле длинного рассуждения написал: «Я тогда хотел есть». В другом месте зачеркнул несколько собственных слов так густо, что бумага продавилась.

Страница убийства осталась чистой.

— Почему здесь ничего?

Он закрыл книгу.

— Меня там не было.

Я хотел сказать: мог быть. Не сказал. Он знал это лучше меня.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым