Crime and Punishment number two 25 глава

К тому времени, когда начались съёмки, мы прожили в Лондоне почти полтора года.

Я уже не вздрагивал от каждой двери. Иногда мог пройти целый день, не подумав о Порфирии; вечером это обнаруживалось, и я чувствовал себя предателем, хотя он не просил помнить о нём ежечасно. Соня спрашивала о нём редко. Мы оба знали, что спрашиваем человека, который знает ровно столько же.

Родион научился ездить через весь город без моей помощи. У него появилась куртка, которую выбрал сам, и привычка проверять прогноз погоды, не веря ему до конца. Это почти веселило меня: человек, споривший с устройством мира, теперь сердился, что обещали дождь, а дождя не было.

Он пришёл в субботу с деревянной игрушкой для Миши. Игрушка была слишком сложной; он сел на пол, стал показывать, как крутится колесо, а сын старательно обсасывал верёвку.

Мой телефон лежал на столе. На экране была фотография декорации.

Родион увидел её, перестал крутить колесо.

— Это где?

Я объяснил.

Он передал Мишу Соне и взял телефон. Приблизил изображение. Долго смотрел на лестницу.

— Окно лишнее, — сказал он.

— Для света сделали.

Он провёл пальцем, уменьшил фотографию, снова увеличил.

— Можно прийти?

Я сразу ответил, что, вероятно, нельзя: съёмочная площадка, посторонних не пускают, надо узнавать. Он положил телефон.

Соня посмотрела на меня.

Мне пришлось спросить себя, чего я боюсь. Что ему станет плохо? Что он что-нибудь сделает? Или того, что люди, перед которыми я наконец стал знатоком, увидят рядом человека, которому не требуется сверяться с книгой?

— Узнаю, — сказал я.

* * *

Соня на студию не захотела.

Родион предложил ей поехать вместе. Она покачала головой. Он начал объяснять, что это всего лишь игра.

— Тогда сам посмотри, — сказала она.

В её голосе не было вызова. Она действительно предоставляла ему то, чего не хотела для себя.

Вечером я рассказал ему, как снимают: несколько раз одно и то же, искусственная кровь, остановки, люди вокруг. Он слушал внимательно, но я чувствовал, что отвечаю не на тот вопрос.

— Зачем тебе? — спросил я наконец.

Он посмотрел на мою ладонь. Шрам побелел; я почти перестал замечать его, если не было холодно.

— Я всё думаю, что потом опустил бы руку, — сказал он. — Ты схватил, и я теперь могу думать сколько угодно.

— Это фильм.

— Знаю.

— Там тоже не будет ответа.

— Знаю, — повторил он с раздражением. — Но хоть не буду сам всё время загораживать.

Я не вполне понял, однако спорить перестал.

* * *

У ворот студии он долго искал документы. Пока проверяли имя в списке, его лицо стало таким знакомым, петербургским, что я чуть не вмешался. Но охранник уже нашёл запись и протянул пропуск.

Родион надел его, отойдя от турникета. На карточке было имя и слово «гость». Он провёл пальцем по пластику, потом убрал руку, заметив, что я смотрю.

В павильоне пахло краской, деревом и кофе. Мимо пронесли часть стены. Родион посторонился, увидел обратную сторону — бруски, шурупы, написанные маркером цифры.

— Здесь, — сказал я.

Старухина дверь стояла в нескольких шагах от нас.

Он остановился.

Мне хотелось всё объяснить заново, но рядом кто-то громко засмеялся, и Родион вздрогнул. Алёна Ивановна сидела на складном стуле с бумажным стаканчиком. Увидев меня, помахала.

Из-за перегородки вышел молодой актёр в потёртом пальто. Говорил по телефону, жалуясь, что освободится поздно. Закончил, убрал аппарат в карман и попросил поправить воротник.

Родион смотрел на него, не мигая.

— Это ты, — сказал я и тотчас пожалел о словах.

Актёр заметил нас, подошёл познакомиться. Я перевёл. Он услышал имя гостя, улыбнулся и спросил, не родственник ли тот знаменитого героя.

Я успел ответить раньше Родиона:

— Совпадение.

До чего же охотно я произнёс это слово.

Родион спросил у актёра, трудно ли потом заснуть. Тот не сразу понял, затем ответил, что после съёмочного дня спит прекрасно, только рано вставать.

Родион кивнул. Мне показалось, он ожидал другого. Может быть, чтобы чужому человеку тоже досталось хоть немного его ночей.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым