Жизнь взаймы 11

Утром я вызвал Лазарева.

Он прилетел с материка вечером.

Мы не виделись несколько месяцев.

Он постарел.

Или, возможно, я просто привык к собственному помолодевшему отражению.

Мы сидели в лаборатории.

Перед нами лежали данные Дани.

И результаты исследований Изабеллы.

Виктор Петрович долго молчал.

Потом сказал:

— Надо немедленно остановить процедуры.

— Я уже распорядился временно приостановить набор новых пациентов.

— Не набор, Михаил Андреевич. Все экспериментальные процедуры.

— Витя, у нас тяжёлые больные.

— Я знаю.

— Некоторые не переживут резкого прекращения терапии.

— Значит, нужно организовать медицинское сопровождение.

Я посмотрел на него.

— Ты понимаешь, что предлагаешь?

— Да.

— Ты предлагаешь мне сказать людям, что лечение, которое подарило им годы, возможно, лишает этих лет других?

— Именно.

Я встал.

Подошёл к окну.

За стеклом стоял вечер.

Вдалеке светились окна пациентских корпусов.

Там жили люди, которым я обещал помощь.

Я видел, как они ужинают.

Смеются.

Ссорятся.

Играют в карты.

Целуются.

Живут.

— Витя, — сказал я, — а если Изабелла ошибается?

— Тогда мы потеряем время.

— А если нет?

Он долго смотрел на меня.

Потом произнёс:

— Тогда мы уже потеряли слишком много.

В ту ночь Лазарев показал мне расчёты.

Сначала я ничего не понял.

Не потому, что они были сложными.

Потому что не хотел понимать.

В них обнаруживалась связь между количеством временного ресурса, получаемого нашими пациентами, и необъяснимыми изменениями у других людей.

Изабелла совместно с группой физиков построила модель.

В ней время рассматривалось не просто как координата или субъективное ощущение, а как характеристика, связанная с возможностью организма проживать последовательность биологических состояний.

Предположение выглядело невероятным.

Но оно объясняло результаты, которые прежде казались бессмысленными.

Наш метод не создавал дополнительное время.

Он перераспределял его.

Я долго смотрел на формулы.

Потом тихо спросил:

— Между кем?

Лазарев не ответил.

— Витя, между кем?!

— Мы пока не знаем.

Он помолчал.

— Но есть основания считать, что сильнее всего страдают организмы с высокой пластичностью временных процессов.

Я уже понимал.

Но всё равно спросил:

— Какие?

Лазарев закрыл глаза.

— Дети, Михаил Андреевич.

Я не помню, как прошла следующая ночь.

Помню только лист бумаги.

На нём были нарисованы две колонки.

В одной — имена моих пациентов.

В другой — неизвестные люди.

Я смотрел на список.

Мария Фёдоровна.

Абрам Соломонович.

Клара.

Александр Григорьевич.

Сотни других.

Люди, которых я спас.

Люди, которые благодарили меня.

Люди, которые называли меня гением.

А справа оставалось пустое пространство.

Ни одного имени.

Ни одной фотографии.

Ни одного лица.

Только неизвестные дети.

И среди них, возможно, Даня.

Под утро я подошёл к зеркалу.

Посмотрел на себя.

Мне было почти семьдесят девять лет.

Но выглядел я лет на десять моложе.

У меня почти исчезла седина.

Кожа стала более упругой.

Я двигался легко.

Последние годы почти не болел.

И вдруг мне захотелось разбить зеркало.

Потому что впервые я увидел в нём не собственное лицо.

А годы, которые могли принадлежать моему внуку.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым