Crime and Punishment number two 24глава

На защите я едва не рассказал всё.

Преподаватель спросил, почему я так настойчиво различаю намерение Раскольникова и совершённое преступление. Я ответил, что человек мог быть остановлен. Он кивнул: разумеется, мог, но роман написан о том, кто не был остановлен; где в тексте основание для моего вывода?

Перед глазами возникла рука на щеколде.

Я посмотрел на свой шрам. Потом нашёл нужное место, прочёл и попытался объяснить осторожнее. Получилось хуже, чем хотелось, но честнее: я не имел права требовать, чтобы они приняли моё знание за доказательство.

После защиты преподаватель задержал меня. Я решил, что сейчас начнутся расспросы.

— Вы работу ищете?

— Да.

Он помогал киногруппе, которая готовила новую экранизацию «Преступления и наказания». Требовался помощник: сверять сценарий с романом, находить детали, отвечать на вопросы художников. Жалованье было скромным, однако ровно настолько выше моего прежнего, чтобы я начал оправдывать согласие ещё до того, как мне предложили место окончательно.

— Прочтите сценарий, — сказал преподаватель. — Только не пытайтесь вернуть в него весь роман. У них два часа.

* * *

Соня выслушала новость, кормя Мишу. Он выталкивал ложку языком и сердился, когда её убирали.

— Меня тоже будут играть?

— Да.

— И ты им расскажешь?

Я слишком долго отвечал.

До этого мгновения мне уже представлялась беседа с режиссёром: я объясняю, как Соня держит руки, как замолкает, когда ей больно, какие слова её обижают. Режиссёр поражён точностью. Я говорю, что просто много думал над книгой.

— Нет, — сказал я.

Соня вытерла Мише подбородок.

— Мне не хочется, чтобы они знали.

— Понимаю.

— Ты сейчас понял или раньше?

Я сел напротив.

— Сейчас.

Она кивнула, и мы больше не говорили об этом до самого вечера.

* * *

На первом чтении сценария актриса, которой предстояло играть старуху, попросила карандаш.

Я протянул свой. Она улыбнулась, нарисовала звёздочку возле реплики и откусила кусок бутерброда.

Это почему-то возмутило меня. Настоящая Алёна Ивановна сидела бы иначе, посмотрела бы на меня иначе; у неё не было бы такой тёплой благодарной улыбки. Я уже хотел что-нибудь сказать о характере, когда заметил, что актриса просто завтракает. Мы ещё не начали.

Режиссёр спросил про расположение двери.

Я ответил слишком подробно. Художник показал план; я указал, что шкаф стоял ближе к окну. Преподаватель, сидевший рядом, тихо спросил, где это сказано. Пришлось открыть роман и признать, что точного расстояния нет.

— Тогда нам нужен проход для камеры, — сказал художник.

Я согласился. С таким усилием, будто разрешал переставить мебель в собственной комнате.

Позднее актёр, игравший Родиона, спросил:

— Он в этот момент уже решил? Или всё ещё ждёт, что ему помешают?

Все посмотрели на меня.

— Думаю, ждёт, — сказал я.

— А если помешают, будет благодарен?

Я вспомнил двор, пакет с мукой, пистолет.

— Не обязательно.

Режиссёр оторвался от сценария.

— Вот это оставим. Попробуем так.

Я почувствовал удовольствие. И вслед за ним страх: оказывается, чужая боль так легко превращается в удачное замечание.

Дома я рассказал Соне только про шкаф. Она слушала, улыбаясь, потом спросила, накормил ли я себя сегодня. В её вопросе на мгновение прозвучала мама, и я вдруг понял, как много людей в моей жизни занято тем, чтобы я поел вовремя, пока я рассуждаю о свободе.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым