Повелитель линий 18 дизайнерский триллер

Объяснительная

На первом допросе Илья несколько раз поправил следователя.

Его раздражало слово «оформление». Оно уменьшало работу до набора вещей, которые можно развесить, снять, заменить. Серов слушал пояснения, задавал следующий вопрос, и Илья вдруг почувствовал знакомое отчаяние: его опять не понимают.

Адвокат коснулся локтя.

— Отвечайте на то, о чём спрашивают.

Илья замолчал.

— Воронцов просил вернуть первоначальный вариант, — повторил Серов. — Вы могли это сделать?

— Да.

— Почему написали, что частичные изменения не рекомендуете?

Он посмотрел на распечатку собственного сообщения. Привычные слова теперь лежали на столе отдельно от всех мыслей, которыми он окружал их в тот вечер.

— Это нарушило бы композицию.

Серов записал.

Илья сразу захотел объяснить, что ответ неполный. Что речь шла о сложной системе связей, о профессиональной ответственности, о необходимости пересмотреть всё целиком. Он мог говорить об этом долго.

Но следователь спросил:

— Вас просили улучшить самочувствие человека или сохранить композицию?

Илья не ответил.

После изъятия тетрадей он несколько дней тревожился, что чужие люди не разберутся в записях. Потом начал бояться, что разберутся без труда.

Особенно мучила страница про Злату. Он знал, что её прочтут. Возможно, покажут ей. Она увидит своё имя, сокращённое до буквы, и рядом — наблюдение, которое он сделал вместо помощи.

Адвокат говорил, что необходимо различать намерение, последствия и доказанную связь между ними. У людей были свои обстоятельства, состояние здоровья, семейные проблемы. Экспертам предстоит многое выяснить.

Илья слушал с жадным облегчением.

Значит, не всё принадлежит ему. Значит, можно отделить.

В камере, оставшись без разговора, он снова прокручивал это объяснение. Оно было разумным. В отличие от его прежних убеждений, даже осторожным. Только воспользовался бы он им для одного: чтобы не думать о том, что знал наверняка.

Он знал, что Ланскому плохо, и не исправил.

Знал, что Марк просит помощи, и тянул.

Знал, что Злата страдает, и успокоился, когда услышал о маленькой комнате.

Всё остальное ещё предстояло устанавливать. Этого уже хватало, чтобы не спать.

В первый месяц Илья часто вспоминал детский дом. Здесь были похожие звуки: чужой кашель ночью, шаги за дверью, кровать, на которой любое движение слышно всем. Он ловил себя на желании считать возвращение в несвободу доказательством того, что жизнь с самого начала была против него.

Эта мысль утешала. Поэтому он стал относиться к ней с подозрением.

Сокамерник однажды попросил нарисовать кухню. Илья сперва решил, что тот шутит, но мужчина подробно объяснял про холодильник, окно, батарею.

— А стол здесь влезет?

Илья уже собирался сказать, как лучше, и вдруг спросил:

— Вы где сидеть любите?

Мужчина удивился.

— У окна. Курю.

Разговор оказался простым. Нужно было помочь чужому человеку устроить конкретное место. Илья сидел над схемой и чувствовал слабое, почти забытое удовольствие от работы, в которой не требовалось ничего доказывать.

Потом вспомнил, что человек может вообще не вернуться в ту квартиру, и убрал лист.

Серёга пришёл через полтора месяца.

Выглядел усталым. Сначала они говорили о вещах Ильи, о квартире, о том, что делать с оставшимися заказами. Серёга сообщил, что забрал стеллаж.

— Собрал?

— Собрал. Одну полку заменил.

Илья кивнул.

Он ждал упрёка. Ждал, что Серёга скажет: я ведь говорил. Был даже готов рассердиться заранее.

Серёга спросил:

— Ты хотел, чтобы им было плохо?

Илья опустил глаза.

Можно было начать с объяснений. Серёга выслушал бы, но вопрос остался бы на месте.

— Да.

— И Злате?

— Нет.

Это слово вырвалось быстро, почти с облегчением.

Серёга помолчал.

— А получилось?

Илья не смог поднять голову.

Они ещё посидели. В конце Серёга сказал, что придёт снова.

— Зачем? — спросил Илья.

В вопросе было больше, чем он хотел показать: страх, надежда, почти детская попытка заранее отвергнуть то, чего очень ждёшь.

Серёга вздохнул.

— Потому что я тебя знаю. Теперь надо понять, чего я о тебе не знал.

После свидания Илья попросил бумагу.

Сначала писал Злате. Начал с её имени, потом рассказал о том, как в детском доме рисовал комнаты. На второй странице понял, что опять ведёт её по длинному коридору собственного прошлого, в конце которого она должна будет простить.

Он отложил письмо.

Взял другой лист и написал для Серова. Без вступления.

Перечислил проекты, даты, жалобы. Указал, когда мог начать переделку и почему откладывал. Писать «почему» было труднее всего. Под рукой постоянно оказывались благородные объяснения, уже использованные, удобные. Илья вычёркивал их.

В одном месте заменил «я предполагал» на «я хотел».

Потом уточнил, чего именно хотел. Беспомощности Ланского. Тревоги Марка. Разрушения спокойствия Артёма. Чтобы Злата нуждалась в нём больше, чем в ком-нибудь ещё.

На этой фразе остановился.

Она была правдивее, чем всё, что он до сих пор писал о любви.

О смерти Артёма он не стал утверждать того, чего не знал. Написал, что видел ухудшение, понимал, что последствия могут оказаться тяжёлыми, и продолжал откладывать исправление. Что желание избавиться от соперника позволяло ему не задавать следующий вопрос.

Поставил подпись.

Ему не стало легче. Он, кажется, ждал именно этого и теперь почувствовал почти обиду: признался, а ничего внутри не изменилось.

За столом больше не было работы, которую можно было закончить и отложить в сторону. Илья сидел, пока не попросили освободить место.

Листы отдал на следующий день.


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым