Жизнь взаймы 10

Когда Даня приехал на остров, ему было четырнадцать лет.

Я увидел его на пристани.

И не сразу узнал.

Он сильно вырос.

Стал худым.

Плечи слегка ссутулились.

Но изменилось не это.

Изменилось лицо.

Я не могу объяснить словами, что именно увидел.

Возможно, потому, что некоторые вещи человеческий разум отказывается называть своим именем.

Даня улыбнулся.

— Привет, дед!

И вдруг я узнал его.

В этой улыбке ещё оставалось что-то от маленького мальчика с красной лопаткой.

Я подошёл.

Обнял.

Он обнял меня в ответ.

Но руки его были холодными.

Не просто холодными.

В них словно не было обычной юношеской силы.

— Ну как ты, мой хороший?

— Нормально.

Он пожал плечами.

— Немножко устал с дороги.

Лена стояла рядом.

Я посмотрел на неё.

Она ничего не сказала.

Но в её глазах был тот самый вопрос, от которого я прятался последние месяцы.

Вечером мы ужинали на террасе.

Даня почти не ел.

Я рассказывал о клинике.

О пациентах.

О новой исследовательской программе.

Он слушал.

Вежливо.

Слишком вежливо.

Раньше он перебивал меня каждые две минуты.

Спрашивал.

Спорил.

Смеялся.

Теперь просто кивал.

Наконец я замолчал.

— Данечка, тебе неинтересно?

Он поднял голову.

— Нет, дед. Очень интересно.

— Тогда почему молчишь?

Он задумался.

— Не знаю. Ты так быстро говоришь.

Я удивился.

— Быстро?

— Ну да. Мне всё время кажется, что все куда-то торопятся.

Лена положила вилку.

— Вот! Я тебе говорила!

Даня нахмурился.

— Мам, ну не надо.

— Даня, расскажи дедушке.

Он вздохнул.

— Иногда я просыпаюсь утром и мне кажется, что ещё вчера было лето. А потом смотрю — уже ноябрь. И я даже не помню, как прошёл сентябрь.

Я почувствовал, как сжалось сердце.

— Может быть, ты просто устал?

— Наверное.

Он посмотрел на меня.

— Дед, а помнишь, когда я был маленький, до среды была целая вечность?

Я кивнул.

Он улыбнулся.

— Смешно, правда?

— Почему?

— Потому что теперь у меня вообще нет времени.

Ночью я не спал.

Сидел у окна.

Слушал море.

И вспоминал разговор с Изабеллой.

Дети.

Ускоренное старение.

Субъективное время.

Я пытался убедить себя, что всё это случайность.

Что я просто слишком впечатлён.

Что существует множество обычных медицинских объяснений.

Но где-то внутри меня уже возникал страх.

Тот особенный страх, который испытывает учёный, когда начинает подозревать, что его собственное открытие может оказаться чудовищной ошибкой.

На следующий день мы начали обследование Дани.

Я настоял, чтобы исследованием руководил независимый врач.

Не хотел участвовать лично.

Боялся.

Да, Данечка.

Твой дед, который десятки лет проводил сложнейшие медицинские исследования, вдруг испугался обыкновенной лабораторной таблицы.

Результаты пришли вечером.

Я открыл файл.

Первые показатели выглядели почти нормально.

Потом начались отклонения.

Я перечитал.

Проверил фамилию.

Дату рождения.

Номер образца.

Открыл следующую страницу.

И почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

Некоторые признаки состояния организма соответствовали людям значительно старше Дани.

Причём расхождение оказалось настолько большим, что его невозможно было объяснить обычными возрастными изменениями.

Я закрыл файл.

Открыл снова.

Потом позвонил в лабораторию.

— Перепроверьте.

— Михаил Андреевич, мы уже проверили.

— Другим методом!

— Мы использовали три независимые методики.

— Значит, используйте четвёртую!

В трубке наступило молчание.

Потом доктор осторожно произнёс:

— Михаил Андреевич, нам нужно поговорить о причинах.

Я положил телефон.

Не попрощавшись.

В тот вечер Даня постучал в мой кабинет.

— Дед, можно?

Я поспешно закрыл компьютер.

— Конечно.

Он вошёл.

Сел напротив.

Некоторое время рассматривал фотографии на стене.

— А это бабушка?

Я обернулся.

На фотографии мы с Верой стояли на даче.

Нам было лет сорок.

Она смеялась.

Я смотрел на неё.

Не в объектив.

На неё.

— Да.

— Она красивая.

— Очень.

Даня помолчал.

— Ты по ней скучаешь?

— Каждый день.

Он задумался.

— А если бы мог, ты бы вернул её?

Я посмотрел на него.

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что не всё, чего мы хотим, можно делать.

Он долго молчал.

Потом произнёс:

— Дедушка, мне кажется, я старею.

Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю.

Он посмотрел на свои руки.

— Они стали какие-то чужие.

Я хотел возразить.

Сказать, что всё в порядке.

Что это возраст.

Что иногда подростки слишком внимательно прислушиваются к собственному организму.

Но он вдруг поднял глаза.

— Только ты мне не ври, хорошо?

И я впервые в жизни не смог ответить своему внуку.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым