Чужое завтра, или без права на обратный рейс 8

Катя приехала с сумкой.

Не с чемоданом — с небольшой дорожной сумкой, которую держала на коленях, даже когда Нина предложила поставить её на пол.

— Я ненадолго, — сказала она.

На ней был дождевик. Волосы у висков намокли. Она не стала ни раздеваться, ни пить чай.

Лида села рядом со мной.

Катя посмотрела на неё.

— Вы сказали, ваш отец знает врача.

— Да.

— Который видел Андрея?

Я ответил:

— У неё есть доступ к его медицинским записям.

— Это не то же самое.

— Нет.

Катя крепче сжала ручки сумки.

Я приготовил несколько фраз. Осторожных, разумных. Начать с того, что сведения неполные. Объяснить, что нельзя делать поспешных выводов.

Но она вдруг спросила:

— Он меня не помнит?

И все приготовленные слова стали ненужными.

— Возможно, сейчас не помнит.

Она кивнула.

Потом ещё раз.

— Сейчас, — повторила она. — Это значит, может вспомнить?

Я не ответил сразу.

Она увидела это.

— Не надо, — сказала Катя. — Только не делайте такое лицо. Я два года его вижу у всех, кому задаю вопросы.

Из соседней комнаты донёсся смех Мишки. Нинин кот позволил ему провести по спине линейкой и теперь требовал повторить.

Катя повернула голову на звук.

— Моему тринадцать, — сказала она. — Андрей уехал, когда ему было одиннадцать.

Она расстегнула сумку.

Вынула папку, зарядное устройство, прозрачный пакет с документами.

— Я всё принесла. Что присылали, что подписывали. Может, вы найдёте что-нибудь.

Лида придвинула стул.

Катя всё ещё не снимала дождевик.

***

Андрей был наладчиком.

До переселения он обслуживал автоматические склады, потом несколько лет не мог найти постоянную работу. Умел чинить старые системы, которые новые специалисты предлагали только менять.

Когда его приняли в программу, он две недели ходил по квартире с таким видом, будто его восстановили в правах.

— Он говорил: там нужны руки, — сказала Катя. — Понимаете? Ему понравилось именно это. Не зарплата даже.

Она положила на стол фотографию.

Мужчина с записи стоял возле кухонного окна. Только полнее и моложе. Держал в руках большой кривой пирог.

— Это он сам, — пояснила Катя. — У него всё было кривое, когда старался нас порадовать.

Она быстро убрала фотографию.

Первое время Андрей звонил каждую неделю.

Рассказывал про работу, про жильё, про странный свет по вечерам. Потом разговоры стали короче. Он жаловался, что после смены трудно подобрать слова.

Однажды назвал сына именем своего брата.

Катя тогда рассмеялась.

— У него брат Ваня. А наш — Антон. Я сказала: ты хоть не перепутай, кому подарок везти.

Она смотрела на свои руки.

— Он не засмеялся. Просто извинился.

Потом Андрея перевели.

Потом связь стала плохой.

Потом его личный канал закрыли на переоформление.

— И вы всё это время не могли с ним поговорить? — спросила Лида.

— Мне присылали записи.

— Вы обращались куда-нибудь?

Катя подняла голову.

— Конечно.

В этом «конечно» было столько усталости, что Лида опустила глаза.

Оператор переселения присылал подтверждения занятости. Медицинская служба отвечала, что сведения о здоровье взрослого человека нельзя раскрывать без его согласия. В службе помощи семьям сообщили, что Андрей жив, работает и задолженности по выплатам нет.

Деньги действительно приходили.

Каждый месяц.

— Мне сказали, если он получает зарплату, значит, трудовые отношения продолжаются добровольно.

— Вы показывали запись? — спросил я.

— Ту, где он говорит про девочку? Да.

— И что?

Катя усмехнулась.

— Специалист по коммуникациям предположил, что у мужа могла появиться другая семья.

Нина, до этого молча сидевшая у окна, положила ножницы.

— Снимите плащ, — сказала она.

Катя посмотрела на неё.

— Здесь тепло. Вы вся мокрая.

— Я скоро…

— Успеете.

Катя вдруг послушалась.

Расстегнула пояс.

И расплакалась раньше, чем сняла второй рукав.

***

Мы дали ей время.

Нина отнесла дождевик в прихожую. Лида поставила чай. Я перебрал документы — только чтобы не сидеть напротив и не смотреть.

Среди распечаток лежал детский рисунок.

Женщина в красном платье, высокий мужчина и маленький человек между ними. У всех три пальца на руках, потому что художнику, видимо, надоело рисовать остальные.

— Это Антон, — сказала Катя, заметив мой взгляд. — Ещё перед отъездом.

Лист был сложен вчетверо. По сгибам краска стёрлась.

— Муж возил его с собой?

— Да. Потом прислал обратно. Вместе с папкой.

На столе лежала старая кожаная папка для документов. Мягкая, потёртая, с ремешком вместо застёжки.

Нина подняла голову.

— Давно прислал?

— Месяцев восемь назад. Сказали, личные вещи, которые не требуются на новом месте работы.

Я вспомнил дату последнего самостоятельного звонка.

— Это было до того, как он перестал выходить на связь?

— Примерно тогда.

Нина протянула руку.

— Можно?

Катя подвинула папку.

— Там ничего нет. Я всё вынула.

Нина открыла её, провела пальцем вдоль сгиба.

Потом повернула к окну.

— Вы её чинили?

— Нет.

— А муж?

Катя пожала плечами.

— Он всё чинил. Даже когда не просили.

Нина посмотрела на меня.

Я подошёл.

Внутренняя подкладка была переклеена.

Работа недавняя и торопливая. На углу остался жёсткий след клея, который не успели убрать. Старая кожа огибала картон свободно, а подкладка тянула одну сторону.

— Это могли сделать при досмотре? — спросила Катя.

— Могли, — ответила Нина.

Она не стала добавлять ничего.

Достала из ящика костяную гладилку, положила папку на чистый лист.

— Если разрешите, я приподниму край.

Катя смотрела на папку так, будто внутри лежало сердце мужа.

— Только не порвите.

— Не порву.

***

Подкладка отходила тяжело.

Нина работала без спешки. В комнате стало слышно, как Мишка за стеной уговаривает кота не ложиться на парус.

Я хотел закрыть дверь, но Катя подняла руку.

— Пусть.

Нина освободила угол.

Под ним оказался сложенный лист.

Тонкая бумага, исписанная с обеих сторон.

Никаких плёнок, электронных носителей, сложного шифра. Просто лист, который нельзя было нащупать через картон.

Нина вынула его и положила перед Катей.

Та не прикоснулась.

— Читайте вы.

— Это вам, — сказал я.

— Я вижу. Читайте.

Я развернул.

Вверху стояло:

«Если опять перепутаю».

Ниже шли короткие записи.

«Жену зовут Катя. Екатерина только в документах. Не называй так, она думает, что ты сердишься».

«Сына зовут Антон. Не Иван. Иван — брат».

«Ключ от старого почтового ящика лежит в синей чашке. Ящик уже заменили. Всё равно помни чашку».

Я остановился.

Катя смотрела на бумагу.

— Дальше.

«Антон не любит, когда его трогают за шею. Даже в шутку».

«У Кати шрам на правом колене. Упала с велосипеда. Я её не подталкивал, она сама поехала. Мы каждый раз спорим».

Катя коротко вдохнула.

Потом сказала:

— Подтолкнул.

Никто не пошевелился.

— Он меня подтолкнул. Я боялась ехать.

Она протянула руку и коснулась строки.

Дальше почерк менялся.

Буквы становились крупнее, отдельные слова были обведены дважды.

«После девятого лучше писать сразу».

«На десятый не ходить без перерыва».

«Сказали, отказ отмечается как нарушение. Не подписывать, пока не прочитаю».

На обороте стояли даты.

Некоторые зачёркнуты.

Возле одной было написано:

«Помнил лицо. Не узнал, что люблю».

Я не смог прочесть это вслух.

Катя увидела сама.

Взяла у меня лист.

***

Она читала долго.

Потом перевернула бумагу и нашла последнюю запись, прижатую к нижнему краю.

— Здесь, — сказала она.

Я наклонился.

«Если скажу приезжать, спроси, куда мы ездили без денег. Если отвечу правильно, всё равно не верь сразу. Ответ я уже записал в анкету».

Ниже:

«Кать, я не хочу, чтобы ты сюда ехала. Я могу потом этого не помнить».

Катя прижала ладонь ко рту.

Я подумал, что она сейчас снова заплачет.

Но она только спросила:

— Почему он не отправил это обычным сообщением?

Лида ответила прежде меня:

— Может быть, боялся.

— А папку проверяли.

— Сканер увидел бумагу внутри картона, — сказала Нина. — В таких вещах бумага и должна быть. Кто её делал, знал.

Она осторожно разгладила край листа.

— А может, человек на досмотре увидел и пропустил. Мы этого не знаем.

Мне понравилось, что она сказала именно так.

Впервые за несколько дней никто не торопился объяснить всё до конца.

***

Я отправил Еве фотографию записей.

Катя разрешила, но попросила не показывать никому ещё.

— Я хочу сначала понять, что с ним, — сказала она.

Ева позвонила через десять минут.

Я включил громкую связь.

— Екатерина?

Катя вздрогнула.

— Катя, — поправила Лида.

— Простите. Катя. Мне очень жаль.

— Вы можете вернуть его?

Пауза была короткой.

— Я не управляю перевозками.

— Я не про перевозку.

Ева молчала.

Катя наклонилась к телефону.

— Он вспомнит нас?

— Возможно, часть памяти восстановится после прекращения контактов. Я видела такие случаи. Но обещать…

— А вы можете сделать так, чтобы контакты прекратились?

— Попробую добиться медицинского отстранения.

— Попробуете.

— Да.

Катя сидела, сцепив пальцы.

— Вы там работали?

— Да.

— Когда он туда приехал?

— Уже нет. Я работала раньше.

— Но знали, что это бывает.

Ева не ответила сразу.

Я хотел вмешаться.

Нина положила руку мне на предплечье.

— Знала, — сказала Ева.

— Тогда почему он там?

В трубке было слышно дыхание.

— На этот вопрос у меня нет ответа, который вас устроит.

Катя отключила связь.

***

Потом она стала складывать документы обратно.

Аккуратно. Один лист к другому.

Я подумал, что встреча закончилась.

— Вы куда сейчас? — спросила Лида.

— Домой. Антон у соседки.

Она убрала папку в сумку.

Спрятанный лист оставила на столе.

— Это возьмите.

Я посмотрел на неё.

— Оригинал лучше хранить у вас.

— Сделайте мне копию. Оригинал положите туда, где его не потеряют.

Нина подвинула к себе чистую папку.

— У меня полежит.

Катя кивнула.

— Я всё равно должна его увидеть.

— Катя, — начала Лида.

— Я прочла. Я не собираюсь садиться в их корабль.

Она посмотрела на каждого из нас.

— Но сидеть и ждать, пока он забудет, как держать ложку, тоже не буду.

Я достал карточку с номером образца.

Положил рядом с её листом.

Впервые мне захотелось, чтобы у нас было нечто большее, чем страх и обрывки сведений.

— Давайте запишем всё, что можно проверить, — сказал я.

Лида принесла тетрадь.

***

Мы работали до вечера.

Не строили план спасения мира.

Сопоставляли даты.

Когда Андрей звонил сам. Когда появились записанные обращения. Когда вернули вещи. Когда начали приглашать Катю. Что ей обещали устно и что было в документах.

Получилось страшнее, чем я ожидал.

Приглашение на воссоединение пришло через шесть дней после медицинского заключения о потере семейной памяти.

Катя нашла письмо.

Дата совпала.

Я показал ей фотографию записи, которую прислала Ева.

Она прочла строку о «восстановлении эмоционального стимула».

— Это я? — спросила она.

Никто не ответил.

Она взяла ручку и рядом с распечаткой написала своё имя.

Полностью.

Екатерина.

— Чтобы не перепутали, — сказала она.

***

Когда Катя ушла, Лида долго стояла у окна.

— Мы должны отдать это кому-нибудь, — сказала она.

— Да.

— Не потом, папа.

Я кивнул.

Мы выбрали адвоката, который несколько лет назад помог Нине в споре с арендодателем. Он не был знаменитым. Нина сказала только, что он умеет слушать и однажды вернул ей лишние деньги.

Для начала этого оказалось достаточно.

Лида подготовила копии. Разделила то, что мы знали лично, и то, что ещё требовало проверки. Я записал свой рассказ о банке, не пытаясь сделать его убедительнее.

Когда дошёл до камня, запнулся.

Потом всё-таки рассказал.

И отдельно добавил, что доказать это пока не могу.

Адвокат ответил поздно вечером. Попросил сохранить оригиналы и не публиковать медицинские документы Андрея без согласования с Катей. Назначил разговор на утро.

Это не было спасением.

Но теперь о нас знал ещё один человек.

***

В половине десятого позвонила Ева.

— Вы один?

— Нет. С дочерью.

— Хорошо. Пусть слушает.

Я поставил телефон на стол.

Ева говорила быстро.

— По Андрею запрос зарегистрировали. Ответа ещё нет. Но мой доступ к его карте закрыт.

Лида придвинулась.

— Почему?

— Я превысила основания для просмотра.

— Вас отстранили?

— Пока нет.

Я услышал шаги. Ева, видимо, шла по коридору.

— Алексей Павлович, завтра шкаф вывозят.

Я посмотрел на чемодан с инструментами.

— Куда?

— В закрытый медицинский комплекс. Там же находится центр отправки. Отец переносит работу с образцом туда.

— Зачем ему шкаф?

— Он не оставит его здесь после случившегося. И хочет закончить ремонт до перевозки в резиденцию.

Лида посмотрела на меня.

Я уже понимал.

— Меня вызовут?

— Да. Вы единственный, кто сейчас знает, как закрепить внутреннюю стенку. Он не позволит другому мастеру разбирать всё заново.

Я молчал.

— Ева, что с камнем?

Шаги стихли.

— Отросток перестал расти после вашего ухода.

— И?

— Отец решил, что нужен повторный сеанс.

— Я не подписал.

— Знаю.

— И вы?

— Я еду с вами.

Она отключилась.

Через минуту пришло официальное приглашение.

Время. Адрес. Перечень оборудования.

Внизу стояло:

«Продолжительность работ — до завершения».

Лида прочла через моё плечо.

— Ты ведь не собираешься идти один?

Я хотел сказать, что она останется с Мишкой.

Но она уже доставала телефон.

— Сначала позвоним адвокату, — сказала она. — И оставим адрес.

Потом взяла со стола Андрейкин лист — копию, которую мы сделали для работы.

Сложила его и протянула мне.

— Возьми.

— Зачем?

— Если опять предложат выбрать только нас.

Я убрал лист рядом со своей запиской.

Два человека, которые боялись забыть, теперь лежали у меня в одном кармане.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым