Чужое завтра, или без права на обратный рейс 7

Вальдер протянул руку к светлому листку.

Хеллер перехватила его за запястье.

— Не сейчас.

Он посмотрел на её пальцы.

Она сразу отпустила.

— Структура ещё растёт, — пояснила она. — Мы не знаем, что нарушит процесс.

Я стоял в дверях.

Минуту назад меня собирались отправить домой. Теперь Бергер снова оказался рядом — так близко, что я чувствовал запах его мыла.

Вальдер наклонился над коробочкой.

Светлая кромка вытягивалась из камня медленно, почти незаметно. Только что была тонкой чешуйкой, теперь под ней образовался просвет. Вдоль поверхности проступили жилки.

Я вдруг вспомнил, как Мишка в детстве принёс мне лист клёна.

Долго выбирал, какой стороной положить на ладонь, чтобы я увидел всю красоту.

— Сколько? — спросил Вальдер.

Хеллер посмотрела на прибор.

— Рано оценивать.

— Приблизительно.

— Этьен, я сказала: рано.

Он выпрямился.

— Подготовьте камеру.

— Здесь?

— Вы хотите переносить образец в таком состоянии?

Хеллер кивнула Бергеру. Тот вышел.

Я шагнул к столу.

— Это для моего внука.

Вальдер повернулся ко мне с выражением терпеливого недоумения.

— Что именно?

Я показал на коробочку.

— Вы сами говорили, что из этого делают…

Ева тронула меня за локоть.

Поздно.

Хеллер подняла голову.

Вальдер некоторое время смотрел на меня. Потом придвинул стул.

— Сядьте, Алексей Павлович.

— Я постою.

— Вы многое слышали и почти ничего не понимаете.

— Тогда объясните.

Он взял со стола чистый стакан, повернул его в пальцах и поставил обратно. Видимо, тоже нуждался в каком-нибудь простом действии.

— Вашему внуку нужен курс лечения. Для него требуется оборудование, специалисты, месяцы наблюдения. То, что происходит сейчас, — лишь начало длинного процесса.

— Я не спрашивал, долго ли его будут лечить.

— А следовало бы.

— Камень начал расти, когда я подумал о Мишке.

Хеллер быстро посмотрела на Еву.

Я заметил.

Вальдер тоже.

— Мы обсудим ваши впечатления отдельно, — сказал он. — Сейчас необходимо сохранить результат.

***

Принесли прозрачный короб на колёсной платформе.

Хеллер открыла боковую стенку. Внутри загорелся ровный белый свет.

Я видел такие камеры в музеях: небольшие, герметичные, для вещей, которым нельзя доверять даже воздух помещения.

Бергер потянулся к ореховой шкатулке.

— Снизу держите, — сказал я.

Он замер.

— Дно тонкое. Не за стенки.

Бергер подхватил её обеими руками.

Вальдер наблюдал.

Я ненавидел себя за эту подсказку. Они забирали у меня нечто, что могло спасти Мишку, а я следил, чтобы не разошлись старые соединения.

Но промолчать всё равно не смог бы.

Коробочку поставили в камеру. Хеллер закрыла стенку и проверила защёлки.

На маленьком экране появились обозначения.

Масса. Температура. Время.

Внизу мигала пустая строка.

— Как оформляем? — спросила она.

— По прежнему протоколу, — ответил Вальдер.

Хеллер открыла меню.

Я увидел поле: «Источник».

Она вписала номер.

Следующее поле называлось «Оператор».

Там уже стояло моё имя.

— Уберите, — сказал я.

Хеллер продолжала работать.

— Это техническое обозначение.

— Я реставратор.

— Сейчас речь не о профессии.

Вальдер положил ладонь на край камеры.

— Алексей Павлович. Никто не отнимает у вас вашу работу.

Я посмотрел на светлый листок.

Он чуть отклонился к стенке, за которой стоял я.

Совсем немного.

Может быть, из-за движения воздуха при закрытии.

— А получатель где? — спросил я.

Хеллер остановилась.

— Что?

— Источник есть. Оператор есть. А кому это предназначено?

Вальдер убрал руку с камеры.

— Уберите оборудование, — сказал он Бергеру.

***

Меня отвели в знакомую комнату.

На столе уже лежал новый договор.

Я не стал читать.

За окном человек в рабочем комбинезоне мыл стеклянное ограждение на крыше соседнего здания. Подвесная машина двигалась рядом, подавала воду и собирала грязь. Человек шёл следом и протирал углы.

Я смотрел на него с завистью.

У него были углы. Он знал, что с ними делать.

В дверь постучали.

Вошла Ева.

— Отец придёт через несколько минут.

— Пусть не торопится.

Она села напротив.

Я подвинул к ней договор.

— Что там?

— Сотрудничество с исследовательским центром.

— И сколько мне будут платить за то, что я перестану узнавать дочь?

Ева посмотрела на дверь.

— Тише.

— Зачем? Они же хотят сотрудничать.

Она не ответила.

Я перевернул договор лицом вниз.

— Простите.

Ева кивнула, но, кажется, не из-за извинения. Она прислушивалась к чему-то.

— Вы уверены, что думали именно о внуке? — спросила она.

— Да.

— Не о болезни вообще? Не о себе?

— Я думал о Мишке.

— Что вы вспоминали?

Я устал от этих вопросов. От необходимости объяснять чужим людям то, что никогда не требовало объяснений.

— Как он держал кораблик. Обеими руками. Хотя достаточно одной.

Ева опустила глаза.

— Почему обеими?

— Боится уронить. Пальцы иногда перестают слушаться.

Она медленно придвинула к себе договор.

— Первые образцы тоже появлялись так.

— Как?

— Для кого-то.

Я сел ровнее.

— Вы знали?

— Мы не сразу поняли. Один участник думал о жене. Другой — о брате. Вещество получалось разным. Не по составу, насколько мы могли определить. По внутренней структуре.

— И что с ним делали?

— Учились сохранять. Потом научились перерабатывать.

— Зачем?

Ева провела пальцем по краю бумаги.

— Так удобнее использовать в аппаратуре.

— А то, что оно было для определённого человека?

— При переработке это различие исчезало.

Я долго смотрел на неё.

— Как переплавить именную медаль.

Она подняла глаза.

— Да.

За дверью послышались шаги.

Ева быстро сказала:

— Я ещё не знаю, можно ли использовать ваш образец иначе. Не обещайте дочери.

***

Вальдер вошёл один.

Он сел на место Евы, дождался, пока она выйдет, и придвинул договор.

— Прочли?

— Нет.

— Я сокращу. Вы продолжаете работу со шкафом. Одновременно участвуете в исследовании. Не чаще одного сеанса в двое суток, под наблюдением врача. Семья получает медицинское сопровождение и право остаться здесь.

— Право?

— Финансовую возможность, если вам так приятнее.

Я посмотрел на него.

Он устало потёр лоб.

— Я неудачно выразился.

— А если я не соглашусь?

— Вы уйдёте домой.

— Без лечения.

— На прежних основаниях.

Он не повысил голоса. Не сделал паузы, чтобы слова прозвучали страшнее.

От этого было хуже.

Я взял договор.

На первой странице стояло моё имя. На второй — обязательство не вступать в самостоятельные контакты с представителями исследовательских групп, бывшими участниками программы и их родственниками.

Я поднял голову.

— Почему нельзя разговаривать с родственниками?

— Потому что они не специалисты.

— Моя дочь тоже.

— Именно.

Я перелистнул.

Вальдер ждал.

— Мне нужен номер образца, — сказал я.

— Зачем?

— Чтобы знать, что происходит с тем, что сделали при мне.

— Вы будете получать отчёты.

— Мне нужен номер.

Он посмотрел на договор, потом на меня.

— Хорошо.

— И письменное подтверждение клиники. Что лечение Мишки не зависит от того, подпишу ли я это завтра.

— Так не бывает.

— Бывает. Вы уже дали гарантию.

Вальдер молчал.

Я впервые увидел, что он не знает, как ответить сразу.

Потом он улыбнулся.

— Вы хорошо запоминаете.

Я тоже посмотрел на него.

— Пока.

***

Мы торговались ещё сорок минут.

Я ненавидел каждую из них.

Не потому, что Вальдер был сильнее. К силе заказчика я привык. В моей жизни хватало людей, которые считали, что вместе с предметом покупают право распоряжаться руками мастера.

Но раньше речь шла о сроках, деньгах, оттенке лака.

Теперь я вычёркивал из договора одну строчку и понимал, что в это время где-то лежат люди, забывшие собственные имена.

Я даже не знал их числа.

В итоге Вальдер согласился сохранить гарантию на первичное обследование Мишки независимо от моего решения. Дальнейшее лечение оставалось предметом отдельного соглашения.

Слово «оператор» заменили на «участник».

Мне дали номер.

К-17/В.

Я записал его на обороте карточки клиники.

Договор забрал с собой, не подписав.

Вальдер проводил меня до двери.

— Вы всё равно вернётесь, — сказал он.

Я взял чемодан у Бергера.

— Возможно.

— Тогда зачем мы потеряли столько времени?

Я не ответил.

Потому что не был уверен, что знаю.

***

Лида ждала меня у Нины Сергеевны.

Мишка спал. На столе лежали лоскуты для парусов. Нина сидела у окна и сшивала какую-то старую тетрадь.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Есть будешь?

— Потом.

— Это значит нет. Разогрею.

Лида вышла со мной на кухню.

Я рассказал про камень.

Не про весь разговор с Вальдером. Сначала только про то, что появился новый материал, и что Ева допускает связь с Мишкой.

Лида слушала, не перебивая.

Потом спросила:

— Ты опять дотрагивался?

— Да.

Она закрыла глаза.

— Я просила.

— Знаю.

— Зачем?

Я хотел сказать: ради него.

И не смог.

Потому что это было не всё.

Мне хотелось понять. Хотелось снова почувствовать то огромное внимание. Хотелось убедиться, что вчера не сошёл с ума.

— Не только из-за Мишки, — сказал я.

Лида открыла глаза.

— Хорошо, что хоть это ты понимаешь.

Нина вошла с кастрюлей. Поставила на плиту, зажгла конфорку.

— Вы разговаривайте. Я глухая, когда нужно.

И вышла.

Лида села.

— Мне сегодня звонила женщина.

Я напрягся.

— Какая?

— Из группы переселенцев. Мы раньше переписывались. У неё муж там уже второй год.

— И?

— Я спросила, как у них с возвращением.

— Лида…

— Не говори, что мне нельзя ничего спрашивать.

Она достала телефон.

— Муж перестал выходить на связь полгода назад. Ей объяснили, что он переведён на другой участок. Потом предложили семейное воссоединение.

Я почувствовал, как у меня холодеют руки.

— Она собирается лететь?

— Собиралась. Теперь говорит, что сначала хочет услышать его голос.

Лида открыла запись.

На экране появился мужчина лет сорока пяти. Худой, загорелый. Сидел на фоне светлой стены.

— Всё хорошо, — сказал он. — Я очень жду вас. Здесь хорошие условия.

Он улыбнулся.

Улыбка была странная. Слишком поздняя, будто он вспомнил, что нужно улыбнуться.

— Можно остановить? — спросил я.

Лида остановила.

— Ты тоже заметил?

— Что?

— Она сказала, он никогда не называл её полным именем. Только Катя. А здесь — Екатерина.

— Мог волноваться.

— Да.

Лида включила дальше.

Мужчина продолжал:

— Передай привет нашей девочке.

Запись закончилась.

— У них сын, — сказала Лида.

***

Я сидел, не двигаясь.

На плите начинал кипеть суп.

Лида убавила огонь.

— Она думает, запись поддельная, — сказала она. — Сгенерированная. Понимаешь? Ей легче думать, что это вообще не он.

Я смотрел на тёмный экран.

Перед глазами снова возникло то чужое ожидание.

«Они вернулись?»

— Пришли мне запись.

— Зачем?

— Покажу Еве.

— Ты ей доверяешь?

Я вспомнил, как она сказала: «На этот раз рано».

— Не знаю.

Лида некоторое время молчала.

— Я тоже этой женщине не знаю, можно ли доверять.

Мы посмотрели друг на друга.

Раньше неизвестный человек был просто неизвестным человеком.

Теперь каждый мог оказаться дверью, за которой нас ждут.

Из комнаты донёсся сонный голос Мишки:

— Мам?

Лида сразу встала.

Я остался на кухне.

***

Ева ответила не сразу.

Я отправил запись и спросил только одно:

«Вы его знаете?»

Потом убрал телефон.

Нина принесла хлеб.

— Суп остынет.

Я взял ложку.

За стеной Лида что-то говорила Мишке. Тот возражал. Обычный детский голос, недовольный тем, что его уложили спать днём.

Я слушал и ел.

Телефон завибрировал.

Ева написала:

«Где вы получили это?»

Я ответил: «От жены».

Пауза.

Потом:

«Не пересылайте больше никому. Сохраните исходный файл».

Я спросил:

«Он жив?»

Ответ пришёл через несколько минут.

«На этой записи — да».

Я положил ложку.

Нина посмотрела на меня.

— Плохо?

Я кивнул.

Она молча убрала тарелку, чтобы я не смотрел на еду.

Телефон снова загорелся.

Ева прислала фотографию документа. Верхняя часть была закрыта её рукой. Видны были только несколько строк.

Фамилия мужчины.

Номер участника.

Дата последнего обследования.

И заключение:

«Устойчивое выпадение семейных автобиографических связей. Профессиональные навыки сохранены. К дальнейшей работе допущен».

Ниже, в графе «Рекомендовано», стояло:

«Прибытие близкого родственника для восстановления эмоционального стимула».

Я прочёл дважды.

Потом понял.

Им была нужна его жена.

Не для того, чтобы он вспомнил её и вернулся домой.

Чтобы ему снова стало кого терять.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым