Жизнь взаймы 12

Я распорядился приостановить все процедуры, способные увеличивать временной ресурс пациентов.

Это было самое трудное административное решение в моей жизни.

И самое простое нравственное.

Врачи были потрясены.

Пациенты требовали объяснений.

Правление фонда угрожало судебными исками.

Спонсоры звонили круглосуточно.

Один миллиардер из Швейцарии предложил мне десять миллионов евро за право пройти ещё один сеанс.

Я отказал.

Он увеличил сумму до двадцати.

Я отключил телефон.

Через час он прислал сообщение:

«Профессор, вы не имеете права распоряжаться моей жизнью».

Я долго смотрел на экран.

Потом написал:

«Совершенно с вами согласен. Именно поэтому вы не можете распоряжаться чужой».

На следующий день я собрал пациентов в большом зале.

Пришли почти все.

Кто-то на инвалидной коляске.

Кто-то с тростью.

Кто-то опираясь на руку близкого человека.

Я стоял перед ними.

И впервые за много лет не знал, с чего начать выступление.

Научные лекции давались мне легко.

Я мог говорить часами.

Объяснять сложнейшие механизмы.

Спорить.

Шутить.

Отвечать на вопросы.

Но теперь передо мной сидели люди, которым я должен был сообщить, что подаренная им жизнь могла быть украдена.

— Дорогие друзья, — начал я, — я обязан рассказать вам о новых результатах наших исследований.

Кто-то улыбнулся.

Кто-то приготовился аплодировать.

Они привыкли, что новые результаты означают новую надежду.

Я глубоко вдохнул.

И рассказал всё.

О гипотезе.

О возможном законе сохранения времени.

О неизвестных донорах.

О детях.

О необходимости остановить процедуры.

Когда я закончил, в зале стояла тишина.

Такая тишина бывает в больнице после слов врача, которые никто не хочет услышать.

Первой поднялась Мария Фёдоровна.

Она пришла с букетом собственных роз.

Красных.

Немного неровных.

С тонкими зелёными стеблями.

— Михаил Андреевич, — сказала она, — значит, мои розы...

Она замолчала.

Потом спросила:

— Кто-то не увидел свою весну из-за меня?

Я не смог ответить.

Она опустила голову.

— Господи...

Букет задрожал в её руках.

— А я ведь так радовалась.

Она посмотрела на меня.

— Я каждое утро выходила в сад и думала, какая я счастливая. Серёжины фотографии поставила на веранде. Всё рассказывала ему, какие цветы выросли.

Она заплакала.

— А где-то ребёнок...

Я подошёл.

Хотел обнять её.

Но она отступила.

— Не надо, доктор.

Она вытерла глаза.

— Просто скажите, можно ли это вернуть?

— Мы пока не знаем.

— Тогда узнайте.

И вышла.

Следующим поднялся пожилой мужчина.

Я хорошо его знал.

Бывший владелец крупной строительной компании.

Он прошёл несколько десятков процедур.

Выглядел великолепно.

— Господа, — сказал он, — я считаю происходящее истерикой!

Люди повернулись.

— Учёные выдвинули гипотезу. Никаких окончательных доказательств нам не представили. А теперь предлагают отказаться от лечения!

— Речь идёт о возможном вреде детям, — сказал Лазарев.

— Возможном! — подчеркнул мужчина. — Вы сами это признали!

Он повернулся ко мне.

— Профессор, я заплатил вашему фонду огромные деньги!

— Это правда.

— И теперь вы отказываете мне в лечении?!

— До выяснения обстоятельств — да.

Он побагровел.

— Вы не имеете права!

В этот момент с последнего ряда раздался голос:

— А ребёнок имеет право вырасти?

Все обернулись.

Это был Абрам Соломонович.

Он стоял, опираясь на трость.

Очень прямой.

Очень старый.

И почему-то необыкновенно спокойный.

— Господин, — произнёс он, — я не знаю, сколько лет вам осталось.

— Это не ваше дело!

— Совершенно верно.

Абрам Соломонович кивнул.

— Но ведь и сколько лет осталось чужому ребёнку — не ваше дело. Почему же вы считаете, что можете брать его время?

Мужчина отвернулся.

А я вдруг понял, что никогда прежде не испытывал такого стыда.

Именно эти слова должен был сказать я.

Ещё много лет назад.

После собрания Клара пришла ко мне с дочерью.

Софии было чуть больше года.

Она сидела у матери на руках.

Тянулась к пуговицам моего пиджака.

И смеялась.

Клара выглядела измученной.

— Михаил Андреевич, это правда?

Я кивнул.

Она прижала девочку к себе.

— Значит, когда я лечилась...

— Мы пока не можем определить, у кого именно был изъят ресурс.

Клара посмотрела на дочь.

Потом на меня.

— А у неё?

Я молчал.

Она побледнела.

— Доктор, скажите мне только одно.

— Что?

— Я могла отнять время у собственной дочери?

Я хотел ответить, что это маловероятно.

Что данных недостаточно.

Что не нужно делать преждевременных выводов.

Но вспомнил Лазарева.

Изабеллу.

Даню.

И сказал правду:

— Не знаю, Клара.

Она закрыла глаза.

Долго стояла молча.

Потом произнесла:

— Тогда больше никаких процедур.

— Но ваше заболевание...

— Я знаю.

Она подняла голову.

И вдруг я увидел в её глазах ту же решимость, с которой она когда-то говорила мужу, чтобы он женился после её смерти.

— Я хотела жить ради Софии. Но если цена — её жизнь, я не хочу.

Я попытался что-то сказать.

Она покачала головой.

— Только не утешайте меня. Не надо.

И ушла.

С маленькой девочкой на руках.

В тот вечер я впервые за много лет напился.

Не сильно.

Не до потери сознания.

Просто выпил столько, чтобы перестать думать.

Разумеется, ничего не получилось.

Мысли остались.

Только стали ещё более тяжёлыми.

Я сидел перед фотографией Веры.

И говорил с ней.

Долго.

Бессвязно.

Рассказывал о пациентах.

О Данином здоровье.

О законе сохранения времени.

О том, как трудно оказалось быть человеком, который хотел всех спасти.

Потом спросил:

— Верочка, а что бы ты сделала на моём месте?

Фотография молчала.

Я закрыл глаза.

И вдруг услышал её голос.

Не настоящий.

В памяти.

Она сказала бы:

«Миша, сначала перестань думать о себе».

Я заплакал.

Потому что впервые понял, насколько редко мне это удавалось

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым