Crime and Punishment number two 26 глава

Перед съёмкой нам показали, где стоять.

Родион обошёл декорацию. Заглянул за шкаф, увидел пустоту и металлические стойки. Я объяснил, что этой стороны в кадре не будет.

— А там? — спросил он, указав на дверь в другую комнату.

— Ничего. Стена павильона.

Он подошёл к косяку, провёл ладонью по дереву. Здесь всё было гладкое, без щепок. На секунду я испугался, что он ударит стену, проверяя, настоящая ли. Но он только отступил, чтобы пропустить осветителя.

Человек, отвечавший за реквизит, попросил ничего не трогать без него. Родион кивнул. В его послушании было что-то мучительное: когда-то он просил впустить его в будущее, теперь ему объясняли, как вести себя возле собственной двери.

Режиссёр отвёл меня в сторону.

— Ваш знакомый в порядке?

— Да.

Он помолчал, не отводя глаз.

— Не знаю, — поправился я. — Если понадобится, уйдём.

— Хорошо. Только предупредите.

Я вернулся к Родиону. Спросил, не хочет ли он выйти подышать. Он покачал головой.

* * *

Пока переставляли свет, я вспомнил Генри.

Почему именно его — не знаю. Наверное, потому, что он был бы здесь совершенно счастлив. Сфотографировался бы у двери, поговорил с актрисой, потом рассказал знакомым. В моём прежнем высокомерии это означало бы, что он поверхностный человек. Теперь я впервые не нашёл, в чём его обвинить. Ему не довелось держать топор. Не всякое незнание заслужено.

Рядом со мной Родион потирал пальцы. Я спросил, холодно ли ему.

— Нет.

Он смотрел на монитор.

На экране появилась дверь. Свет, которого в настоящей квартире не было, сделал её неожиданно правдивой: потемневшая ручка, узкая щель, глаз старухи. Я перестал видеть стойки и людей вокруг.

Актёр протянул свёрток.

Алёна Ивановна повернулась.

Я узнал движение ещё до того, как рука вышла из-под пальто. В ладони стало горячо; тело вспомнило быстрее, чем я успел сказать себе, что знаю всё про эту съёмку.

— Стойте"'!

Крикнул я.

На площадке замолчали. Актёр опустил руку. Кто-то спросил, что случилось.

Я держал Родиона за рукав. Очень крепко. Он посмотрел на мою руку, потом на меня.

— Простите, — сказал я по-английски.

Режиссёр подошёл, спросил, нужна ли вода. Я кивнул. Мне дали стакан, и я не мог заставить себя пить, потому что все ждали, пока выпью.

Актриса сняла чепец. По её лбу проходила красная полоса от тесёмки. Она спросила, всё ли хорошо. Я сказал, что да. Мы оба знали, что нет, и оба были благодарны за возможность больше не спрашивать.

* * *

Я повёл Родиона к выходу.

Он остановился.

— Ты иди. Я останусь.

— Зачем?

Он кивнул на монитор.

— Не видел.

Я захотел сказать, что ему и не нужно видеть. Защитить его от ответа, который он сам просил, и заодно защитить себя. Рука у меня всё ещё болела, хотя болеть было нечему.

— Она потом встанет, — сказал я.

— Слышал.

Он произнёс это без раздражения. Ему не требовалось моё разрешение. Я постоял возле него и вернулся на своё место.

Режиссёр посмотрел на меня. Я кивнул, на этот раз не обещая больше, чем мог.

Снова хлопнула хлопушка.

Старуха открыла дверь. Актёр вошёл. Свёрток, взгляд, движение плеча. Я смотрел на экран, чувствуя рядом Родиона, и не держал его за рукав.

Удар показали так, что я не увидел самого удара. Увидел, как изменилось лицо. Потом тело на полу, нелепо вывернутая рука, край одежды. Всё длилось недолго. Гораздо меньше, чем я успел передумать.

— Снято.

Актриса не сразу поднялась. Кто-то подошёл проверить грим, поправил ей рукав. Родион сделал маленькое движение вперёд. Затем она села, засмеялась над чьей-то репликой и приняла халат.

Он опустился на ящик.

Я сел рядом.

Долго мы молчали. Вокруг опять задвигались люди; надо было менять ракурс, переносить свет, успевать до обеда. Наше молчание никому не мешало.

— Я всё твою руку помнил, — сказал он наконец. — А её лица не хотел.

Я посмотрел на актрису. Она стояла спиной к нам, разговаривая с помощницей. Мне тоже было легче помнить собственную руку.

Я не сказал этого вслух. Побоялся, что опять начну делиться виной так, чтобы оказаться рядом с ним даже здесь.

* * *

Телефон завибрировал.

Соня прислала видео. Миша стоял у дивана, держась за край. Посмотрел куда-то за камеру, разжал пальцы. Сделал два шага и сел. Немедленно рассердился. Соня засмеялась, но не подняла его сразу: ждала, попробует ли ещё.

Я посмотрел запись один раз. Потом второй.

Родион сидел рядом, ссутулившись. Я мог убрать телефон и рассказать позже; никто бы не заметил этой маленькой отсрочки. Он столько раз получал то, что я считал своим, что мне захотелось оставить себе хотя бы первые шаги.

— Соня прислала, — сказал я.

И протянул аппарат.

Он взял его обеими руками. На экране ребёнок снова отпустил край дивана. Родион подался вперёд, словно мог успеть подхватить.

Запись кончилась.

Из-за декорации выглянула старуха, уже в халате, и спросила, не идём ли мы пить чай. Я ответил, что сейчас.

Родион всё ещё держал телефон.

— Ещё можно? — спросил он.

Я показал, куда нажать.

Миша встал. Постоял, цепляясь за диван. Отпустил одну руку, затем другую. Мы оба наклонились к экрану.

Совместно с Ильёй Игоревиччем Разумовым