Всё хорошо. Москва, 2046

I. Утро

Будильник в квартире на семнадцатом этаже башни в Некрасовке не звонит — он «рекомендует». Мягкий женский голос, синтезированный из миллиона проданных голосов, произносит: «Доброе утро, Артём. Сегодня твой коэффициент продуктивности — 0,87. Достаточно. Просыпайся в своё удовольствие». В «своё удовольствие» означает: у тебя ещё сорок минут, прежде чем умная плита сама сварит кофе и подогреет синтетический сыр, а умный шкаф выдаст ту рубашку, которую вчера вечером одобрил алгоритм по цвету твоего лица.
Артём не помнит, чтобы он сам выбирал эту квартиру. Он выбирал её в приложении, где было четырнадцать тысяч таких же квартир, сгруппированных по «настроению», и алгоритм подобрал пять, из которых четыре оказались «идеальными». Пятая была чуть хуже — там окна выходили на север.
За окном — Москва. Она ровная. Не то чтобы в ней не стало высоких домов — наоборот, их стало больше, но они сгладились, слились в один сплошной светящийся слой, покрытый рекламой, которая теперь не мигает, а дышит — медленно, в такт пульсу города. Фасады генерируют изображения по настроению жителей: если в районе много недовольных, реклама начинает показывать котиков. Котики успокаивают. Это научно доказано, и это доказательство лежит в основе целой отрасли.
Артём смотрит на экран. На экране — короткое видео, длинное на четыре секунды. Мальчик смеётся над упавшим велосипедом. Ещё видео: женщина пробует суп и удивляется. Ещё: кот в коробке. Артём смотрит сорок минут и не замечает, как они прошли. Он знает, что где-то там, в глубине, есть что-то другое — он слышал слово «книга», и слово «симфония», и слово «смысл», — но слова эти живут в его памяти как названия блюд из ресторана, куда он никогда не пойдёт.

II. Школа

Школа № 2046-бис в районе Хорошёво-Мнёвники выглядит как офис. Здание из белого композита, внутри — просторные холлы с мягкими пуфами, стены — экраны, на которых крутятся «модули». Школьников здесь называют «клиентами», учителей — «навигаторами». Навигатор не преподаёт предмет, навигатор помогает клиенту «пройти модуль». Модули короткие: от двух до девяти минут. В конце каждого — тест из трёх вопросов. Два правильных ответа — модуль закрыт. Один — можно перепройти. Ноль — приходит уведомление родителям: «Ваш ребёнок испытывает трудности. Рекомендуем обратиться к платному тьютору».
Алгебры в программе нет. Есть «математическая грамотность», которая состоит в умении рассчитать скидку в приложении и понять, выгоден ли кредит на подписку. Истории нет — есть «историческая память», набор из двадцати трёх дат, которые клиент должен узнать, если ему покажут картинку. Литературы нет — есть «читательская вовлечённость»: клиенту предлагается выбрать один из пяти рассказов и ответить, понравился ли ему. Понравилось — молодец. Не понравилось — тоже молодец, есть кнопка «не моё, рекомендовать другое». Смысл не важен, важен «контакт с текстом».
Английский знают почти все — примерно на уровне «как заказать кофе в Дубае». Русский — на уровне «как написать отзыв на маркетплейсе». В пятом классе дети ещё могут прочитать вслух страницу Пушкина, но к девятому — забывают, потому что читать вслух больше негде: ни в соцсетях, ни в чатах, ни в голосовых помощниках, которые сами читают всё, что нужно.
В углу класса — стойка с «книгами». Их тридцать. Они стоят на полке как экспонаты. На стене — табличка: «Книга — это тренажёр для глаз». Никто не трогает книги: они пахнут пылью и бумагой, а бумага — это аллергия.

III. Университет

Университет имени Гоголя — бывший МГУ, переименованный в 2041 году в честь «русского классика, чьи тексты адаптированы для нейроинтерфейсов». Вход — по биометрии. Внутри — аудитории-амфитеатры, где лекции читают голограммы: Илон Маск, Пушкин, женщина-врач из рекламы витаминов. Студенты не пишут конспекты — они «поглощают контент». В конце курса — «интегративный экзамен»: не менее тридцати минут просмотра, не менее девяти кликов, не менее одного правильного ответа из трёх.
На факультете прикладной улыбки (бывший филологический) обсуждают новый курс: «Герменевтика мемов». В коридоре висит плакат: «Мы не учим думать. Мы учим жить». Ниже — мелким шрифтом: «Стандарт образования, утверждён Министерством просвещения РФ, 2038».
Есть ещё Высшая школа математики — но она платная и рассчитана на восемьсот человек по всей стране. Это не считается нарушением равенства: каждый может туда поступить, если у его семьи есть два миллиона рублей в год. Плакат в холле: «Математика — для тех, кто её выбирает».

IV. Поликлиника

В поликлинике на Войковской — очередей нет. Есть «поток». Приложение само решает, когда Артёму прийти, и присылает уведомление за час. Врачи — «терапевты первой линии» — сидят в кабинетах без окон, с экранами, на которых — «дерево симптомов». Артём нажимает «голова болит». Приложение показывает пять вариантов ответа: «слабо», «средне», «сильно», «невыносимо», «ещё». Артём выбирает «средне». Приложение назначает таблетку. Таблетка приходит по трубе через четыре часа.
Врач Николай Петрович — ему шестьдесят два — сидит в кабинете и смотрит на экран, где бесконечной лентой идут такие же деревья. Он закончил медицинский в 2010 году и помнит, что такое анамнез, аускультация и разговор с пациентом. Сейчас он не разговаривает: на разговор даётся четыре минуты, а за четыре минуты «зимой полезно больше гулять» — это уже роскошь. Николай Петрович ставит галочки в дереве. Иногда, когда никто не видит, он включает старый учебник на планшете — тот, что скачал в 2013-м, когда ещё был интернет с торрентами. Он читает про пороки сердца. Это его личное, тайное чтение. Если спросят — он скажет, что изучает методичку по клиническим рекомендациям.
В больницах — по-другому. В больницах, куда попадают «сложные случаи», ещё есть хирурги, которые помнят, как держать скальпель. Их мало. Их ценят. Их не сокращают. Но их дети учатся на «клиентов» и не хотят быть хирургами, потому что хирург — это долго, а долго — это не в тренде.

V. Рынок

Не рынок — «площадка». На месте Даниловского рынка теперь «Гастрономический хаб „Даниловский“». Внутри — не прилавки, а стойки с едой, которую нельзя потрогать: еда лежит за стеклом, а рядом — экран, на котором еда показана крупнее, красивее, с паром и счастливыми людьми. Ты выбираешь по картинке. Повар — не повар, а «оператор подачи». Он подогревает, собирает, отправляет в трубу.
Настоящие рынки остались на окраинах — там, где ещё умеют торговать руками. Там старухи продают укроп и помидоры, а рядом сидят мужики с ножами и рыбой. Туда приходят «староверы» — те, кто помнит цену деньгам. Их мало. Их не любят. Их называют «токсичными». В приложении «Отзывы о районе» про них написано: «Агрессивная среда, не рекомендую для прогулок с детьми».
Молодые в хабы не ходят — они заказывают. Курьер приходит за двадцать минут. Курьер — не человек, а дрон с коробкой. Дрон оставляет коробку у двери, и Артём не знает, что там. Он открывает коробку, и внутри — не то, что он заказывал. Ещё раз. Не то. Ещё раз. Он возвращает и заказывает снова. Экран показывает: «Ваш коэффициент возврата 0,34. Хороший покупатель». Он не понимает, что это значит. Он не понимает, почему внутри коробки всегда «не то». Он думает, что так и должно быть.

VI. Полиция и суд

Полицейский участок на Ленинградке. В отделении — двадцать стульев, три из них — с подогревом, для «VIP-заявителей» (у кого подписка). На стене — плакат «Безопасность — это просто». Приложение «112» работает так: ты говоришь, что случилось, и приложение решает, нужно ли тебе приехать лично. Если нужно — приезжает участковый, который уже знает, что случилось, потому что приложение ему всё рассказало. Он задаёт четыре вопроса из списка. Ставит галочки. Уезжает.
Суды — «судебные хабы». Судья сидит перед экраном, на экране — три варианта решения: «штраф», «предупреждение», «удалить». Он выбирает «удалить». Удалить — это значит, что дело считается закрытым, а человек — «освобождённым от бремени разбирательства». Никто не знает, что это значит, но все согласны, потому что это быстро.
В 2043 году введён «Единый кодекс поведения в цифровой среде»: за «избыточную критику» полагается «понижение коэффициента доверия» на три месяца. Критикой считается, в частности, «использование слов, не соответствующих словарю эмоциональной безопасности». Словарь обновляется каждый месяц. Артём туда никогда не заглядывал. Он знает, что там слова «позор», «подлость», «несправедливость» помечены жёлтым: «внимание, слово может вызвать дискомфорт у собеседника». Их лучше не говорить.

VII. Завод

Завод в Печатниках. Раньше здесь делали подшипники, потом — «умные» корпуса, теперь — «модули обслуживания»: автоматизированные ящики, в которых живут дроны-курьеры. На заводе работают сто четырнадцать человек. Из них двенадцать — инженеры (их привозят из Индии и Китая), остальные — операторы кнопки «пуск» и «стоп». Кнопка «стоп» — красная и большая. Кнопку «пуск» нажимает старший смены. Он не знает, что происходит внутри. Ему объяснили: «Это как микроволновка. Нажал — работает. Не работает — зови инженера».
В мастерских — по-другому. В мастерской на Бауманской, в подвале, сидят пять человек и чинят старые станки. Они умеют читать чертежи и держать в руках напильник. Они берут деньги вперёд и не дают гарантий. Их называют «ретро-умельцами». К ним приходят, когда всё остальное сломалось: когда дрон не летит, когда приложение не грузится, когда «умный» дом не открывает дверь. Они чинят быстро, потому что помнят, как всё устроено. Их дети — нет. Их дети хотят быть «клиентами» и получать «коэффициент продуктивности».

VIII. Театр, кино, телевидение

Театр на Таганке — теперь «Голографический театр им. Таганки». На сцене — проекции. Зал полон на сорок процентов: билеты дорогие, а «эмоциональная вовлечённость» низкая. Один раз в месяц — «шоу»: на сцене сменяются картинки: красивый закат, красивый водопад, красивая женщина, красивый закат. Публика хлопает. Она довольна: красиво. Про что было — никто не помнит уже к утру.
Кино — это сорок минут, но чаще — четыре. В кинотеатрах идут «сборки»: короткие клипы, склеенные по эмоциям. Смешное, грустное, смешное, грустное. В конце — титр: «Спасибо, что были с нами». Публика плачет и смеётся и уходит с ощущением, что прожила жизнь.
Телевидение — это стрим. По главным каналам — «рекомендации». По вечерам — «развлекательные новости»: кто с кем поссорился из звёзд, кто что купил, кто как похудел. Есть один канал — «Культура», — его смотрят сто четырнадцать тысяч человек. Там показывают старые фильмы Тарковского с субтитрами («для тех, кто плохо слышит»). Субтитры сделаны так, что смысл упрощён: «Борис говорит: я не хочу». «Сталкер смотрит вдаль». Зрители в чате пишут: «Красиво». «Медленно». «Что он хотел сказать?» Ответа нет — модератор удаляет вопросы, потому что «спойлеры».
Книги — это «контент для глаз». В магазинах продаются «книги» с крупным шрифтом и картинками: «Три медведя», «Репка», «Колобок». Их покупают взрослым — для «расслабления». Продаются «сборники смыслов» — короткие фразы на каждой странице: «Ты — это ты», «Живи сейчас», «Будь добр». Их читают в метро. Все согласны: «Глубоко».

IX. Метро и транспорт

Метро — то же самое. Только поезда теперь без машинистов и без остановок: двери открываются ровно на двадцать секунд, и если ты не успел — поезд уходит, а следующего ждать двадцать минут. В вагонах — экраны. На экранах — люди, которые улыбаются и говорят, как хорошо быть здесь. Артём смотрит и думает: «Как хорошо быть здесь». Он не замечает, что в вагоне есть другие люди. Они тоже смотрят на экраны. Они тоже думают: «Как хорошо быть здесь».
Над землёй — «капсулы». Беспилотные, с прозрачными стенами, с креслами, которые принимают форму тела. Внутри — экран. Внутри — тишина. Снаружи — город. Город выглядит красиво: светится, дышит, не задаёт вопросов.
В аэропортах — то же самое. Летают самолёты, но их немного: люди летают редко, потому что «летать — это долго». В Шереметьево — «хаб эмоций»: перед вылетом можно посмотреть короткий фильм о том, как прекрасно летать. Фильм длится четыре минуты.

X. Управление

Управление — «сервис». Мэр — не мэр, а «сервис-менеджер». Он появляется на экранах раз в неделю и говорит: «Всё хорошо, работаем». Рядом — цифры: «коэффициент доверия 0,94», «коэффициент продуктивности 0,89», «коэффициент культурной вовлечённости 0,71». Цифры не расшифровываются. Никто не спрашивает. Если спросить — приложение ответит: «Это сложно, но важно. Доверьтесь нам».
В кабинетах — те, кто помнит, как управлять по-настоящему. Их немного. Их не любят. Они говорят: «Ребята, вы же понимаете, что происходит». Ребята не понимают. Ребята говорят: «Зато у нас всё работает». И это правда: всё работает. Свет горит. Вода течёт. Дрон приносит еду. Поликлиника ставит галочки. Суд удаляет дела. Театр показывает закат. А в книгах написано: «Ты — это ты».
Только вот один старик — ему восемьдесят один — сидит на кухне в Хамовниках и читает настоящую книгу. Она называется «Война и мир». Он читает её уже двадцать лет, по странице в день, потому что медленно. Он говорит: «В этой книге есть всё, что нужно, чтобы понять, как мы до этого дошли». Он говорит это вслух, для себя, потому что его никто не слышит. Соседи считают его «ретро-элементом» и не здороваются. Но иногда, когда у них ломается «умный» дом, они приходят к нему. Он открывает им дверь, и они видят на столе книгу. Они говорят: «А что это?» Он говорит: «Это книга». Они говорят: «А зачем?» Он говорит: «Чтобы думать». Они говорят: «А зачем думать?» Он не отвечает. Он просто открывает им дверь и включает свет. Свет горит. Они уходят и говорят: «Странный он. Но чинит хорошо».

XI. Ночь

Ночь в Москве — это когда город становится тише и красивее. Светятся фасады, дышат экраны, летят капсулы. Артём стоит у окна и смотрит. На экране — новый ролик: женщина смеётся, потому что ей подарили утюг. Он смотрит и улыбается. Ему хорошо. Ему не больно. Ему не страшно. Ему не нужно ничего знать, потому что всё уже знают за него.
Где-то там, в подвале на Бауманской, пять человек чинят станок. Где-то там, в поликлинике на Войковской, Николай Петрович читает про пороки сердца. Где-то там, в Хамовниках, старик читает «Войну и мир» и не может объяснить, зачем.
А город дышит. Город улыбается. Город говорит: «Всё хорошо».
И это правда. Всё хорошо.
Только вопрос — кому.