Кингстон

Автор: Чак Паланик
Оригинальное название: Kingston

В этом году наш кузен Кингстон всех называет братьями. Учителя химии зовёт брат Филлип. Нашего дядю, своего родного отца, брат Честер. И Кингстону всё сходит с рук, потому что в их городе каждый мужик говорит про жену «моя благоверная». Типа, благоверная велела зайти. Или благоверная опять заставила её ударить.

Зима.

Небраска.

А насчёт брат то, брат сё, Кингстон уверовал всего одно Рождество назад. Для понимания: в прошлое Рождество Кингстон спёр у матери лазерную указку для кота. Такую, размером с батарейку, которая светит красным, и кот за ней гоняется. И вот этот старый Кингстон протащил её на школьный рождественский спектакль.

Восьмиклассница, самая горячая девчонка в параллели, нарядилась в мамин халат, прикрывала руками большой живот и держала ладони на трусиках, будто и правда беременная. Родители назвали её Леесой ЛаРей.

Лееса ЛаРей вышла на сцену и говорит: а что, местечка в гостинице не найдётся? А Кингстон в это время щёлкнул указкой, и красные круги забегали по её упругим сиськам. Медленные красные круги. Он щёлкал указкой и сразу выключал, чтобы никто не понял, откуда свет. Следующим щелчком разрисовал ей лазером киску, будто подпалил огнём, и красную лазерную кровь, стекающую по халату.

Тут какой-то пастух засмеялся. Девчонка проследила за взглядами и увидела, как всё у неё на ногах пылает красным. Лееса ЛаРей пискнула, закрыла лицо руками. И тут из-под халата выпал мяч для вышибал. Не тот большой и медленный, которым не замахнёшься как следует, а маленький, жёсткий, которым старшеклассники запуливают так, что синяк остаётся на неделю. Мяч стукнулся об пол и подпрыгнул, а Кингстон всё водил указкой, заливая её интимные места жутким красным цветом.

Мяч для вышибал отскочил и стукнулся у ног Девы Марии. Святой Иосиф врезал по нему так, что он влетел прямо в голову ангелу Гавриилу, который стоял на воротах, а оттуда в верблюдов, вырезанных из картона. К тому моменту Кингстон, наш старый кузен, уже нарисовал красные, огромные стояки и мешки с яйцами на лицах трёх волхвов. И единственными, кому влетело, были пастухи, которые засмеялись.

Это был совсем другой Кингстон. Не тот, что сегодня. Сегодня он макает расчёску в прозрачный гель и проводит ею по коротким волосам, пока борозды не прилипают к вискам и не начинают блестеть, как дорожки на виниле. Как дорожки, что крутятся на тридцати трёх и трети оборотах в минуту. Переливаются, как альбом Pink Floyd. Не та музыка для отсоса в машине, вроде Supertramp или Alan Parsons Project.

Сегодня волосы брата Кингстона блестят черно, как свет чёрной лампы на плакатах Black Sabbath в его старом подвале. Из тех времён, когда он ещё не называл отца братом Честером, а мать сестрой Кимберли.

Старый Кингстон таскал ту кошачью указку каждую ночь на мост. Устроить засаду на рейс 237 авиакомпании United. Ослепить пилота и, если повезёт, второго пилота тоже. Одним идеальным лазерным выстрелом. Или, если не выйдет, ослепить какого-нибудь Марка Цукерберга, которому не повезло выглянуть в окно из первого класса.

Не то чтобы старый Кингстон хоть раз сбил настоящий Боинг. Но он мечтал. Мечтал уничтожить всех этих летунов, которые не хотят снова сделать Америку великой. Кингстон пересматривал «Красный рассвет» и хвастался: университетская футбольная команда, вооружённая кошачьими лазерами, могла бы ослепить любой частный самолёт над Небраской. Избавиться от всех этих прибрежных элит, пока те дрыхнут в своих джетах, которые направляются прямиком на детские секс-вечеринки. Острова Лолиты.

Кингстон образца прошлого года получил свой шанс с Леесой ЛаРей ещё до того, как её жизнь скатилась в пропасть. Уже тогда, до всего, через что ей пришлось пройти, Кингстон говорил нам: не такая уж она красотка.

Даже голышом, говорил он, Лееса ЛаРей годилась только на роль в голливудском порнухе. Та самая никакущая девчонка, что стоит в сторонке и вылизывает яйца актёра, чтобы мы хорошо разглядели, как его член входит и выходит из задницы по-настоящему красивой девушки.

При этом старый Кингстон, Кингстон в свои молодые годы, говорил: нищим выбирать не приходится. Особенно в четыре тридцать во вторник, когда ты прёшься через лесок Миллеров и натыкаешься на Леесу ЛаРей. Сидит, книжку читает. Ни перцовки, ни силы в руках. А все ж знают, что бывает, когда девка ведёт себя как последняя дура. Когда её глупый веснушчатый нос уткнут в «Бойню номер пять», и никто её не слышит.

Таким был Кингстон. Старый Кингстон. До того как начал называть всех братьями. Тот кузен.

Нынешний Кингстон наряжает нас в галстуки, причёсывает и заставляет начищать ботинки. Всё ради того, чтобы пойти на полуночную мессу. И не в собор Святого Патрика, а по грязной тропке на другой стороне леска Миллеров.

Сегодняшний Кингстон с волосами, расчёсанными под виниловые дорожки, локтями прокладывает себе путь сквозь колючий кустарник и сосны в собачьей шерсти. Тропа едва угадывается под синим снегом. В гору, кожаные подошвы скользят, он тащит нас, кузенов. Через холм, где деревья то и дело врезаются в нас в кромешной тьме.

Старый Кингстон рылся в ящиках спальни, пока не вытаскивал с торжествующим видом какую-нибудь дрянь вроде грязно-розового фаллоса. Потом хватал тебя за голову, открывал рот пошире и впихивал грибовидную головку в глотку со словами: «Это мамина. Попробуй её на вкус!» А когда ты чувствовал, как кислота подступает к горлу, говорил: «А нет, ошибка, похоже, что ты сейчас пробуешь то, что находится в заднице отца». Чтобы раскалённая рвота сожгла тебе нос изнутри.

Сегодня впереди вспыхивает молния. Молния вперемешку с радугами и фейерверками. Свет слишком яркий для глаз. Пульсирующие, мигающие искры, которые вспыхивают и исчезают.

Полыхающая, пылающая, мерцающая, сверкающая, ослепительная молния. Неоновые карнавальные цвета в форме дома бьют так ярко, что стирают ночь вокруг себя. Красные и белые полосы бегут вниз по скатам крыши, зелёные замыкают углы. Электрическая радуга в форме дома, фиолетовым обвитая вокруг трубы. И лицо Кингстона, и все наши лица кажутся вымазанными отражённой боевой раскраской, пока мы прячемся здесь, на краю леса. Снег залит оранжевым и розовым. Снег нетронут. Ни следа, ни отпечатка на много шагов вокруг дома.

Белые капли света обрисовывают крыльцо. Мы идём гуськом мимо «Бойни номер пять», разбухшей от дождя и вмёрзшей в землю, твёрдой, как камень.

Не сводя глаз с дома, Кингстон спрашивает:

— Неужели вы не понимаете, что это значит?

Даже после её смерти старый Кингстон сколачивал половину местных отморозков на пивную вечеринку, где они по очереди дрочили на её надгробие. Столько было этих вечеринок, что казалось, будто целый мир свечей расплавился и каплями воска заляпал буквы на её надгробии. Целое лето спермы, присохшей с мёртвыми мухами и сосновыми иголками, как расплавленный воск. Пока уже нельзя было разобрать, кто там похоронен. И не только Лееса ЛаРей. Надгробия всей её семьи, у всех одна и та же дата смерти. Рождество год назад.

Старый кузен Кингстон, бывало, сдёргивал с себя чёрную футболку, хватал тебя за голову и вжимал лицом в жёсткие волосы у себя под мышкой со словами: «Дыши моей вонью! Понюхай, чем пахнет альфа-самец, мать его, питбуль!» И ты тонул в запахе всех мокрых собак из всех собачьих парикмахерских сразу. Пополам со всеми игуанами в грязных аквариумах, которым давно пора было сменить воду.

В остальное время кузен Кингстон задирал тебя только чтобы заставить незаметно закинуть в свои карманы сотню упаковок судафеда в местной аптеке. Или харкнуть в тебя свежепойманным гриппом, который только-только подхватил.

Этот самый Кингстон, который теперь зовёт нас брат Кевин или брат Брент, ведёт нас на шаг ближе к дому, полыхающему цветами. И тут пуф, всё исчезает.

Вокруг остаётся только ночь. Снег и деревья, отплясывающие хула-хула на ветру. Дом появляется, только когда мы моргаем. Впечатанный в нас, тающий на внутренней стороне век. А Кингстон уже шагает вперёд, машет нам рукой, будто мы армия, штурмующая поле боя. Ночь пахнет мокрыми кострами. И когда мы подходим к дому, это уже не дом, а квадратная дыра, полная обугленного дерева и провисающих жёлтых полос полицейской ленты.

Пять или десять быстрых шагов под горку назад это был дом, мигающий всеми рождественскими огнями мира. Теперь это дыра, набитая горелым деревом.

Кингстон стоит на краю и говорит, что в прошлое Рождество ЛаРеи жили здесь.

Он говорит, никто не знает точно кто, но какой-то парень влез в дом и хотел поговорить с Леесой ЛаРей. Он хотел только поговорить. Уговорить её не рожать. Он предлагал оплатить все процедуры, но она не хотела убивать ребёнка. Кингстон говорит, этот парень толкнул её сильно, надеясь, что случится выкидыш. Она закричала, Лееса ЛаРей, выскочила из спальни и добежала по коридору до родительской комнаты. И этот парень, которого никто не знал, бросился за ней и увидел мистера ЛаРея. Которого Кингстон теперь называет брат Альварес. Тот врезал парню так, что у бедолаги звёзды из глаз посыпались. Но вот промах. Отец точно не мог предсказать, что этот неизвестный парнишка вытащит нож. И раз уж он всадил его в отца, то деваться ему было уже некуда.

Он погнался за Леесой на кухню, потом в спальню, где миссис ЛаРей всё ещё кричала в кровати. И пути назад уже не было. Этот таинственный парень взял фиолетовую свечу из их рождественского венка. Он включил все рождественские огни, чтобы дом светился так ярко, чтобы никто не понял, что он на самом деле горит. Пока вся эта ситуация не превратилась в сущий кошмар. И парнишка медленно прогуливался со своей свечкой, поджигал каждую штору и каждый абажур.

Никто из нас не спрашивает, откуда Кингстон это знает. Ветер вздымает рёв. Высокий рёв, от которого все головы поворачиваются в одну сторону.

Кингстон говорит:

— Разве не видите? Это чудо. Огни до сих пор включаются. Это доказывает, что за всем, что мы видим, что-то есть!

Его глаза сияют. Глаза и волосы. Он говорит:

— Это доказывает, что мы можем всё. Потому что всё это на самом деле большой вымысел. Чей-то огромный розыгрыш сверху.

И тут из-за края этого сплошного ночного неба рёв поднимается и превращается в огни. Превращается в самолёт. Рейс 237 авиакомпании United идёт высоко над нами через воздушное пространство Небраски.

Кингстон лезет в карман и достаёт ту самую штуковину размером с батарейку. Кошачью указку. Он посылает красную линию вверх, в окна кабины пилота. Самолёт виляет, задирает нос, потом клюёт носом вниз.

Пилоты ослеплены. И вся эта масса, как ещё одно рождественское поздравление, скоро обрушится на всех нас, братья.