Жизнь взаймы 14

Мы работали девять суток.

Практически без сна.

Изабелла, Лазарев, физики из трёх университетов, специалисты по математическому моделированию.

Я вызвал всех, кому доверял.

Мы проверяли гипотезы.

Строили модели.

Повторяли расчёты.

И постепенно перед нами возникала картина, от которой хотелось отвернуться.

Наш метод не создавал времени.

Он перераспределял возможность организма проживать биологические состояния.

И особенно страшным оказалось то, что перераспределение не подчинялось обычным представлениям о близости.

Человек мог получать временной ресурс от совершенно незнакомых людей.

Из другой страны.

С другого континента.

Но существовали и особые связи.

Сложные.

Не всегда понятные.

И почему-то особенно устойчивые между людьми, соединёнными глубокими эмоциональными отношениями.

Мы ещё не понимали физической природы этих связей.

Однако статистическая картина становилась всё отчётливее.

В один из вечеров Изабелла вошла ко мне.

Она держала планшет.

— Михаил Андреевич, мы нашли основной канал.

Я посмотрел на неё.

Она молчала.

И в этой паузе было больше страшного, чем в любом медицинском заключении.

— Говорите.

Она протянула планшет.

На экране были два имени.

Моё.

И Данино.

Между ними — линии.

Показатели.

Числа.

Графики.

Я смотрел.

Не понимая.

Вернее, отказываясь понимать.

— Это...

Она кивнула.

— Ваша терапия, по нашей модели, была одним из главных факторов, связанных с потерей временного ресурса Даниила.

Я медленно опустился в кресло.

— Сколько?

Изабелла не ответила.

— Я спрашиваю, сколько?!

Она назвала предполагаемый диапазон.

Я не стану приводить здесь эти цифры.

Они до сих пор стоят у меня перед глазами.

В тот момент я понял только одно.

Я продлевал собственную жизнь за счёт жизни внука.

Ты знаешь, Данечка, я много раз представлял себе смерть.

Собственную.

Чужую.

Я видел, как умирают люди.

Держал пациентов за руки в последние минуты.

Сообщал родственникам страшные новости.

И всегда считал, что понимаю человеческое горе.

Нет.

Я ничего не понимал.

Смерть страшна.

Но есть нечто страшнее смерти.

Это когда вдруг осознаёшь, что источник страдания самого дорогого тебе человека — ты сам.

Не случайность.

Не болезнь.

Не чужая жестокость.

Ты.

И что хуже всего — ты совершил всё это из любви.

Я долго сидел один.

Потом достал фотографию Веры.

Посмотрел на неё.

И впервые за много лет не смог произнести ни слова.

Мне казалось, что она сейчас отвернётся.

Я понимал, что это нелепо.

Фотография не может отвернуться.

Но всё равно убрал её в ящик.

Не потому, что перестал любить.

А потому, что мне стало стыдно смотреть ей в глаза.

На следующее утро Лазарев сообщил, что существует теоретическая возможность обратного переноса.

Результаты были предварительными.

Мы ещё не знали, удастся ли применить метод безопасно.

И уж тем более не знали, можно ли восстановить то, что организм уже потерял.

Но расчёты давали надежду.

Небольшую.

Ненадёжную.

И всё же надежду.

— Какой источник потребуется? — спросил я.

Лазарев молчал.

Я посмотрел на него.

— Витя, не надо.

— Михаил Андреевич...

— Я сам.

Он покачал головой.

— Это слишком опасно.

— Насколько?

— Мы не можем предсказать последствия. Возможно стремительное старение, полиорганная недостаточность, смерть.

Я улыбнулся.

— В моём возрасте это звучит почти как обычный медицинский прогноз.

Он не улыбнулся.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он отвернулся.

— Я не хочу терять вас.

И тут я вдруг понял, что давно воспринимал Виктора Петровича только как коллегу.

А он, возможно, любил меня.

Как ученики любят учителей.

Как сыновья иногда любят своих отцов, не умея им об этом сказать.

Я подошёл.

Положил руку ему на плечо.

— Витя, ты ведь понимаешь, что это моё время?

Он покачал головой.

— Мы пока даже этого не знаем наверняка.

— Тогда будем выяснять. Но никаких процедур на других людях ради меня или Дани.

— Согласен.

Я посмотрел на него.

— И ещё. Если мы найдём способ вернуть то, что я получил, решение не должно зависеть только от моего желания умереть. Вы должны быть уверены, что этим действительно поможете мальчику.

Он кивнул.

— Обещаю.

Именно тогда я впервые почувствовал, что ещё могу поступить правильно.

Не героически.

Не красиво.

Просто правильно.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым