Genius Venetianus. Поэма Таисии о Вивальди

GENIUS VENETIANUS

(Поэма Таисии Пшеницыной, написанная об А. Вивальди)
 

ПРОЛОГ
I. Обет

(Венеция. Сан-Марко). Скрипачи
Играют мессу. Среди них – Джованни
Баттиста Росси, огненный скрипач.
У ног его – ему во всем подобный
Младенец – сын, который говорить
Не так давно, казалось, научился.
И яркий свет через витраж окна,
Как пламя сквозь ночную тьму, пробился
И заиграл лучами на челе
Младенца,  жарко с локонами споря,
И как кристалл он замер на стекле,
В забвении болезни или горя.
А месса шла, и скрипки горячо
В лучах светила утреннего пели.
Смычки взлетали, как стрекозы в поле -
Над урожаем, или как качели
На празднике во дни святые мая,
Как крылья ласточек над крышами родной
Венеции, над остриями башен…
– И я, как скрипки, вечно петь хочу,
Лететь… и жар огня не будет страшен, –
Подумал мальчик на своем невнятном
Для мира взрослых языке младенца.
И видел мальчик в солнечном луче,
Как быстро мысли восходили к Богу:
Они в пылинках света высоко
Под куполом нашли себе дорогу.

II.
Отец и сын.

Уж через год – ты отрок, сын послушный,
Как огненный смычок в руке отца.
И песни птиц тебе понятны, шепот
Журчащего канала у крыльца.
В твоих руках все звуки мира, отрок:
Весны и лета, осени, зимы,
Земли и неба, холода и зноя,
Долины, моря, солнца и луны…
А дни идут. И море, улыбаясь,
Несет с Востока ярый круг светила
И ты его встречаешь каждый день,
И нет ни дня, чтоб мысль не поднималась
В его лучах сквозь сумрачную тень
В высокий свет, где пламенно восходят
Живые звуки к чистым облакам.
Послушай, сын мой, отдаю тебе я
Отныне все, что только знаю сам.
Внимай, учись, и солнце не замедлит
Найти тебя на избранном пути –
Ты примешь от меня огня и света
Живую горсть, - и только удержи.


III.
Письмо старика
Маркизу Бентивольо.
                Salve. Сударь!
В беде моей я Вам признаюсь ныне,
Как много лет тому… оставил я алтарь.
Не пощадили злые языки,
Которые разносят, будто скрипкой
И музыкой я одержим, как бесом…
Что музыка меня способна вырвать
Из алтаря долой во время мессы…
Что я спешу пришедшие мне мысли
Записывать в святой момент, безбожник…
Что я – позор для Римского престола…
Что буду я наказан нищетою,
Забвением, болезнью, (горе мне!),
Что ждет меня к тому же огнь вечный,
И нет прощенья мне от Судии…
Что Он жесток, что Он немилосердно
Палит кощунника и жжет прелюбодея…
И в этот час я Вам признаться смею, –
Послушайте, синьор! – Уж четверть века
Я не служу обедни и не буду
Ее служить, как видно, никогда.
Но не запрет и не приказ жестокий
Препятствует: то  – лишь моё решенье
Свободной воли, или воли Бога,
Пославшего мне тяжкую болезнь…
Вы слышали, что я с рожденья болен
Припадками удушья и бессилья
От недостатка воздуха…Увы!
Я целый год служил святую мессу,
Как только стал священником, и вдруг
Случилось так, что от удушья трижды
Я чуть не умер прямо в алтаре…
Лишь  только Верую поют – и тяжкий приступ
Меня сбивает с ног! И я покинуть
Был трижды вынужден алтарь во время мессы…
С тех пор я не служу, как ни прискорбно!
И Вы, синьор, понять меня должны.
Пешком я не могу покинуть дома.
Я не хожу давно, не выезжаю
Из-за болезни из дому почти.
Все господа-синьоры, это зная,
Меня не приглашают, даже князь.
Вот какова причина, по которой
Я не служу обедни. Это всё.

IV.
Память

Перо застыло, только волны мыслей
Несут воспоминанья, как река…
Нахлынут и отхлынут – без порядка.
Худой старик со впалой узкой грудью,
Натруженной удушьем и болезнью,
Высокий как тростник, и длиннорукий,
И в парике на рыжей седине,
С большим челом и гордым подбородком –
Но кто же я? Зачем я появился
На этот свет, намного раньше срока,
Худой и хилый, так что окрестить
Меня тотчас родные поспешили
И нарекли Антонием во имя
Великого святого в тот же день.
Но этот день! – о, как он был невесел
И для меня, и матери моей.
Он нам едва-едва не стоил жизни…
Но жизнь дана – и что нам делать с ней?
Одна болезнь гнетёт меня с рожденья,
И воздухом я горько обделен,
И силою, и радостью движенья…
Когда детей весёлый, шумный сонм
Меня обступит, как волна, бывало,
Я вижу Чей-то перст и слышу зов:
«Не для тебя, не для тебя, смиряйся!
И жди обетованья!» – Что же делать?
Я ждал и верил, верил и смирялся.
И Чья-то сила мне дала терпенье…

Чу, слышатся девичьи голоса
Сквозь рамы затворенного окна.
Они несут сегодня песни мая…

V.
Песня дев

«В Венеции есть монастыри девические,
 в которых девицы…играют на органах
 и на разных инструментах
 и спевают на хорах тако изрядно,
что на всем свете
такого сладкаго пения и согласия
нигде не обретается,
и тако предивно, что всех
 слушающих того пения
 приводят в изумление»
(Гр. П. А. Толстой, Путевой дневник 1698 г.)


Хор: Грядет на землю месяц Май.
        Встречай его, встречай!
Земля и небеса весной
Встречаются любя.
Но где же ты, прекрасный мой?
Где встречу я тебя?
Хор: Грядет на землю месяц Май,
        Встречай его, встречай!
Твоих следов в моей судьбе,
Как ясных звезд, не счесть.
Всегда я знала о тебе,
Что ты на свете есть
Хор: Грядет на землю месяц Май.
        Встречай его, встречай!
И няня в песне не лгала,
Что где-то ты живёшь.
Я это знала и ждала,
Что ты ко мне придёшь.
Хор: Грядет на землю месяц Май.
        Встречай его, встречай…
 
Поют о том, как благодатно утро,
Как дивен месяц май и вся природа,
Как радость разливается по небу.
И лики звезд, луна и облака
Поют о том, что близко, близко время
Встречать с лампадой девам Жениха…

И песни дев несут воспоминанья,
Как я учил в приюте Ospedale
Сироток юных музыке и пенью.
Как ангелы, они кантаты пели.
Как виртуозно на органах, скрипках,
Виолончелях девушки играли,
Пленяя слух заезжих иноземцев
И радуя их взоры красотою
Девичьих лиц и скромных одеяний!
Я был для них своим – «аббатом рыжим»,
Маэстро дивным и непревзойденным,
Который приносил для них концерты
В неделю раза два: Учитесь, дети!
Разучивая новые пассажи,
Постигните гармонию – и чуду
Пленительных созвучий подивитесь!…
И все они, как ангелы и дети,
В моих глазах прекрасными казались,
И ни одной стрелою ядовитой
Враги тогда ко мне не прикасались.
И отвергались, как фальшивый звук.
Но Музыка! – она меня сжигала!

VI.
Посвящение

Не понял, не познал, – я жарко верил,
Что музыка, как Слово и Премудрость,
На тех, кто ей внимает, – изливаясь,
Нисходит от Престола Твоего –
Когда еще младенцем неразумным
Я слушал мессы у отца в Сан-Марко,
Где стал он скрипачом, оставив дело
Цирюльника для ремесла гармоний.
О, думаю, что не один мальчишка
В Италии прекрасной был захвачен
В сладчайший плен гармонией навеки
Во время мессы – и забыл земное,
Отдав себя служенью без надежды
На твердую опору под ногами!..
Но не у всех мальчишек есть отец,
Который ремеслу научит сына,
В него вложив все лучшие надежды,
Вдохнув огонь и гений виртуоза!
А мне Господь послал отца такого,
Или меня – ему, как утешенье?
В пятнадцать лет я обручился храму –
Я получил тонзуру, отрекаясь
Сознательно от радостей земных,
И стал я вратарём Святого Марка.
Отец сказал, что, посвященный Богу,
Я с музыкой останусь неразлучен
И послужу Ему тем самым даром,
Который мне Он как огонь вручил
В ладони – удержи его, попробуй!..

VII.
Sic transit gloria mundi!

А говорят, что я не верю в Бога
И не боюсь Его. Несправедливо!
Душа моя томится по Нему,
И сердце, полное любви, огня и света,
В стремлении мыслей тайну воспевает
Создавшего её – не поспевает
За ним перо, и росчерк торопливый
Скрипичного ключа на нотном стане
Соседних строк небрежно настигает…
И переписчик мой не успевает
Снять копии с концерта, как другой
Несу ему – и поспешить прошу…
То Музыка! – Она во мне горит
И день и ночь, как солнце без заката!
Ни боль, ни труд, ни долгая дорога,
Ни суета не могут угасить
Ее огня, ни бдения ослабить.
Она меня питает, точно воздух.
Она – мое движенье, как волна, –
Мне больно, что достойно не прославлю
Вдохнувшего Гармонию в меня! –
Моя душа, как скрипка, зазвучала
Под сильною рукою у отца.
Но кто я ныне? – уж не тот ли мальчик,
Которого отец касаться струн
Учил смычком и поправлял ошибки?
Два младших брата от него в наследство
Искусство брадобреев получили,
А к музыке влеченья не имели.
Но что за нрав в наследство нам достался!
Как вспыльчив я, горяч и непокорен,
И своенравен, – так же и они…
Недавно брат судим был за попойку
Ночную, завершившуюся дракой,
И на суде назвался братом Росси –
Известного маэстро-скрипача
И рыжего аббата, – друга многих
Князей и королей во всей Европе,
Которого за честь считают встретить
И перекинуться хоть парой слов коротких
Все знатоки высокого искусства… –
Он почестей от папы удостоен,
Он покорил капризный гордый Рим
Ломбардским ритмом, свежестью созвучий
И жизнью звуков, бьющей через край,
Играющей в сердцах плененных римлян –
О, Вечный Город, Рим, где жил Корелли,
Маэстро старый, дивный мой учитель.

Но что почёт? Что суетная слава?
Её ли я искал и день и ночь,
Трудясь, претерпевая даль дороги,
Нередко забывая даже сон,
Болезнь и слабость, боль и утомленье?
– То Музыка, меня не покидая,
Будила дух, едва устанет он,
Едва замрёт в молчанье, без движенья –
Звучит она… Она не знает сна.
Как будто в сердце без отдохновенья
Колеблется Эолова струна,
И чьи-то руки тишину тревожат
В моей душе усилием гармоний…
Как будто Кто-то вечно неразлучен
С моим покорным сердцем и умом.
И этот Кто-то покорил Европу!
А я был лишь послушным и простым
Его слугой… Его негромкой арфой,
Орудием властительной руки.
И как ребенок я бывал беспечен,
Забыв земные козни, и цепей
Условностей отнюдь не замечая.
Как я был глуп, увы! – Открылась яма,
Которую мне вырыли ревнивцы
Божественного дара Твоего!
Но слишком поздно я её заметил.
Пустым мечтателем при этом не был я,
Не допускал лукавых импресарио
Погреться у огня даров чудесных,
Нажиться на обмане этим шельмам,
И сам брал в руки
                даже эту роль –
О постановках оперы заботясь,
Как смел я был, уверен в совершенном
Успехе каждой оперы моей,
И заключал превыгодные сделки!..

VIII.
«Модный театр»

«Когда композитор идет по улице
рядом с певцом, в особенности с кастратом,
он должен  держаться слева, на шаг назад,
 со шляпой в руке, имея в виду,
 что самый посредственный из певцов
 – в операх, по крайней мере, -
  генерал, предводитель и тому подобное»
(Бенедетто Марчелло, «Модный театр»)
 
О! опера!.. Быть может, эта страсть –
Она одна в глазах Твоих пятнает
Всю жизнь мою и все мои творенья.
Театр меня совсем околдовал!
Как часто я, забыв об Ospedale,
Забыв о службе, о своих болезнях
Бросался на край света за тобою,
О опера, о договор с театром!

Но Боже мой! И это – суета!
Томленье духа, страсть к азартным играм:
Какой же нынче вечером успех?
Всегда – гаданье на кофейной гуще,
Всегда – в угоду и в приятность мне…
Вот творческого духа сокрушенье,
Взлетевшего на эту высоту,
С которой падать чрезвычайно больно –
Чего же ради?
                Глупые кастраты,
Купаясь в роскоши и в почестях безмерных,
В своей тени держали нас, творцов
Триумфа их – творцов их модных арий!
Любой кастрат и сопранист бездарный
И примадонна шествовали гордо,
Заткнув за пояс скромного маэстро
И либреттиста позабыв за сценой!..
Но я не забывал тебя в угаре
Пристрастия, принесшего мне славу:
О музыка, я верным был тебе.
Ведь я не расставался с Ospedale
И дорожил серьёзною работой.
Каким я был Maestro dеi Concerti!
(Della Pieta в Венеции любима).
Но, Господи, мне было всё едино:
Не разделял ни оперы, ни мессы
И посвящал всегда равно обеим
Я все горенье творческого духа.
Роланд безумный мне принес известность, 
Привел меня в театр, к толпе народа.
И кто поверит мне, что я, усталый
И измождённый приступами padre,
Так много мог трудиться на гастролях,
Так много расточать нажитых денег…
Герои, императоры и боги
Моим воображеньем овладели
И предо мною шли все эти годы.
Австрийский император был мне другом,
Поклонником таланта, меценатом,
За две недели он сказал мне больше,
Чем всем своим министрам за два года.
Не видела Венеция меня:
Я посылал концерты в Ospedale,
Но в эти годы я служил театру
Не меньше Церкви. Юный мой Гольдони,
За то ты посмеялся надо мной,
Когда ты посетил меня впервые,
Застав меня за чтением Псалтири,
Поющего Intende по-латыни…
Но ты поверить мне тогда не мог,
Как может этот padre, бросив требник,
Так восхищаться арией Гольдони,
Написанной за несколько минут…
Несовместимо это с благочестьем!

Но всё это во мне без претыканий
Годами уживается и движет
Мой дух к Творцу, и сердце – к созиданью,
Дабы оно забыло утомленье,
Бездействие, уныние и холод!

IX.
Поединок Сирокко и Борея.

А в небе Сирокко с Бореем сошлись.
Идёт не на шутку меж ними сраженье…
(Антонио Вивальди. Сонет «Зима»
к одноимённому концерту из цикла
«Четыре времени года»)

Старик привстал и отложил перо.
Ему казалось, мир остановился,
Замедлилось движение планеты
И время прекратилось, и поток
Его унёс в страну воспоминаний.
Уже прекрасный май, ему казалось,
Отрадно воцарился над природой,
Вослед за пролетевшей песней дев.

Вдруг переплёт окна разбил на пряди
Косматый лучик и рассеял свет
По комнате – по стенам, по бумаге.
Маэстро встал и вышел на крыльцо,
Набросив плащ на плечи… Солнце скупо
Его лицо слегка позолотило.

     Да, плащ не зря наброшен был на плечи!
А мне казалось – за порогом май…
Но все еще ноябрь, как и с утра:
«Шестнадцатого дня *** года», –
Я на письме к маркизу начертал.
А песня дев, увы, была некстати…
Нет: послана была в напоминанье
Далёких дней, и долга, и служенья,
И чистоты, надежды и бессмертия.
Она – как крест на сельском перепутье,
Как статуя Пречистой Девы в нише
У городских ворот – напоминанье:
Остановись, прохожий! Отложи
На миг свои намеренья земные,
Благоговейно положи поклон
Перед Распятьем, пред Пречистой Девой,
Перекрестись и смело продолжай
Свой дальний путь в благочестивых мыслях.
А если шёл ты, званный суетою,
На дело, не угодное Христу,
Вернись туда, откуда ты идёшь…
Определи конец своей дороги.
Подумай, путник!.. Не спеши, размысли!

      В ноябрьском солнце нет ни постоянства,
Ни теплоты, ни юной красоты.
Его явленье – лишь намёк неясный
На то, что на земле бывает лето,
Что и зимой Венеция прекрасна
Порою может быть… Но солнце скоро
За тёмной тучей сумрачно уснуло.
И голуби низринулись под крыши
С заоблачных высот – там, в вышине,
Под куполом изменчивого неба
Сирокко и Борей на поединке
Столкнулись как враги перед глазами
Великого маэстро и схватили
Его парик, и потрепали плащ,
И бросили  в лицо дождем колючим...
О, как зимой Венеция печальна!
Как может быть несчастен человек,
Совсем один на улицах оставшись,
Забытый здесь и солнцем, и теплом,
Неверным светом славы и богатства!
О жизнь моя, ты, как ноябрь, превратна!
В мерцающей светильне шумной славы
Укрылась тьма интриги и забвенья.
Я был один в её лучах коварных
Наедине с непревзойдённым даром.
Никто его со мною не делил.
А многие тогда рукоплескали!
     Но как усердно Бога я молил,
Чтоб Он расторг кольцо уединенья –
(Как это может только Он один) –
Пречудным даром преданности, дружбы,
Чтоб я нашел сокровище в другом –
Созвучие, гармонию, ответ
В существовании родственного духа…
Кто не взывал к Творцу о том же самом?
Мы, перстные, нуждаемся в другом,
Как в зеркале Того, Кто нас послал,
Направил в путь и бодрствует над нами!..
Но кто не просит Бога – тот погиб,
Пропал, исчез, наткнувшись на трясину
Греха и обольстительных страстей,
Порока, лжи и тайных беззаконий,
Обманутый врожденным даром сердца
Искать любви, искать в любви – Творца,
Найти Отца и стать любимым сыном!
     Но что скажу об этом я, Творец?
Я был храним Тобою, как алмаз
Хранится в недрах крепкого ларца,
Закрытого на ключик потаенный, –
И музыка была моим ларцом!
Я, обрученный Богу одному,
Избранный Им и посвященный храму,
Оставлен не был в страшные моменты!
Когда мне предлагал смертельный яд
В напитке сладком мой незримый враг,
Коварный друг, убийца вселукавый,
Когда густой, обманчивый туман
Завесой обольстительной скрывал
В моей душе привычное горенье
И заглушал стремление созвучий,
Стеснял чужим огнём воображенье, –
Гармония мне совестью была,
И музыка глаза мне открывала,
И яркий луч вдруг озарял мне путь,
Прорвав покровы ложных помышлений.
И этот путь превыше простирался
Кумиров, созидаемых лукавым.
Глубокий страх охватывал меня:
Мне открывалось, что болезнь и тленье
Гармонию разрушить норовят
И сделать музыку мою служанкой ада,
Внести в неё мучительный разлад
И пресмыкаться в хаосе заставить!
Как дальновидна музыка была,
Как бдительно меня оберегала:
Так мудро сына предостерегает
У ямы добродетельная мать.
Хранитель мой, дарованный от Бога!
Она не позволяла мне упасть.

Но, Боже мой, кто мне теперь поверит?
Кто снимет безобразное тавро?
Один лишь Ты остался мне Свидетель –
И музыка… Но как переживет
Она того, кого так заклеймили?
Как оправдает и другую душу,
Которую я здесь не уберёг
От клеветы и мнения порочных
Ханжей и лицемерных интриганов?
О, что за злоба борется во мне!
Какой огонь, как масло, закипает
В оболганном, уничиженном сердце!
Какою местью дышит грудь моя,
Как воздухом отравленным, питаясь
Язвительной и злобною идеей!
Душа моя – причудливый узор
Из черно-белых нитей: лабиринты
Во мне чужая злоба соткала.
О, пусть же вырвется теперь из лабиринта!
Да – только месть, ирония, насмешка,
И едкий яд словесного сраженья
Мне принесут минуту утоленья.
Писать, писать к маркизу Бентивольо!..
Сирокко и Борей – ну, кто кого?..

Х.
Письмо к маркизу

 «Достопочтенный сударь, я прошу
Вступиться за меня в моем несчастье:
Я принял обязательство в Ферраре
На карнавале оперы поставить
На тысяч шесть цехинов – эта сумма
Отныне под угрозой оказалась,
По той причине, что коварный нунций
В Венеции от кардинала Руффо
Мне запретил навеки въезд в Феррару
Лишь потому, что, будучи аббатом,
Я не служу обедни и «чрезмерно
Открыто пользуюсь расположеньем
Певицы А. Жиро, что не согласно
С священным саном, с правилом соборов…»
И я убит, поймите, я раздавлен
Таким несчастным оборотом дела!
Я связан обязательством в театре –
На тысячи цехинов – я в убытке!
Кому доверю оперу поставить
При этаком невероятном риске?
А без меня премьера невозможна.
С другой же стороны: что за несчастье
Для всякого маэстро – преткновенье!..
Что за несчастье всякому аббату
Подпасть под лютый гнев церковной власти!..
Я с детства болен, я в летах преклонных.
Но жизнь моя понятна ли кому?
Теперь ничем не вымолить прощенья,
Ведь суд непогрешим и непреклонен…
Отныне вся дорога – под ударом.
Да, кардинал суров, но суд толпы
Страшнее осужденья кардинала!
Отныне все, что я ни сотворю,
Освистано и высмеяно будет,
За то, что я один не лицемерил
И не творил незримых беззаконий,
Под безопасным пологом ночей:
Вся жизнь моя была как на ладони.
Но слишком отличался от святоши
Аббат-маэстро в жизни необычной!
Так это – грех? За это – наказанье?
Но пусть меня презренный суд толпы
Единого неправедно накажет,
Ославленного «рыжего аббата»,
Но пощадит невинную девицу,
Не оскорбит в ней образ человека,
И не лишит достоинства и чести,
Которые, поверьте, я ценил,
Их находя в распутную эпоху
В душе такой достойной синьорины –
Я дорожил и утешался ими.
Но, Боже мой! – кого просить в защиту
Оболганной невинности её?
Я знаю, только Дева Пресвятая
Заступницей ей будет пред толпою.
И потому передаю защиту
Высокой чести синьорины Анны
Самой Пречистой Деве и Христу.
А я с душой скорбящей отступаю,
Молчаньем отвечая на бесчестье!
И к Судии с молитвой обращусь,
А Провиденье праведно рассудит…»

XI.
Signorina Anna   

О, Анна, Анна! Сладостное имя!
Но как бы ни смеялся кардинал,
Двуликий Янус: нет, не это имя
Я повторял в минуты вдохновенья,
И красотой девицы не прельщался
Я до забвенья Бога и Суда!
И правда: мало кто сумел прельститься
«Подружкой рыжего аббата»: ей немного
Создатель уделил благообразия –
Причины легкомысленных падений.
Но дал ей юность, чистоту души
И глубину неведомую в сердце,
Которая, как арфа, отзывалась
На тихое касание ветров
Созвучием сердечного ответа…
Как Марфа и Мария, две сестры,
Служили Господу в земном Его пути,
Так Паолина с Анной утешали
Меня, страдальца, в немощах моих.
Они мой путь плачевный украшали
Заботами и теплотой любви.
Как добрая сиделка, Паолина
Меня не оставляла в дни недугов,
Не отходила от моей постели,
Заботливо подушки поправляла,
Микстуры подносила, как ребенку,
И отирала полотенцем лоб…
О милосердный ангел, Паолина!
Как Марфа, ни минуты ты не знала
Покоя ради старого маэстро!
Четырнадцать прекрасных вёсен ты
Не видела подсолнечного мира,
В трудах и хлопотах забыла обо всём.
И, восполняя это упущенье,
Твоя сестра была нам утешеньем:
Её могу сравнить я только с музой,
Или с душой – нетленною Психеей,
С Марией, что у ног
                Учителя Христа
Сидит и день и ночь, горя душою.

...Тебе от Бога дан чудесный дар –
Небесный голос – твой бездонный кладязь,
Который в хрупком теле носишь ты,
О прелестях забыв земной любви,
Горя и день и ночь иным желаньем:
Ты полюбила музыку мою,
Как птица любит небо, – и природа
Твоя сроднилась с музыкой моей.
И ты о счастье суетном забыла,
Насмешками людскими не смущалась,
Не расставалась с «огненным аббатом»
Четырнадцать бесценных юных лет.
Но для тебя что может быть дороже?
Сидеть у ног маэстро своего
И следовать за ним, куда б ни ехал,
И петь как ангел, сплетников смиряя...
Весталка в храме Музыки бессмертной!
Как я горжусь тобой, дитя моё! –
Как некогда отец гордился мною.
Ты лучшая на свете ученица…
В тебе нашёл я всё, чего просил
В часы и дни молений одиноких.
И кто бы мог подумать: мантуанка-
Француженка и дочка брадобрея
Вместила в сердце этот чистый дар,
Который вырос из моих молитв
И орошался Божьими дождями!
Ты спишь сейчас, в глубокий час ночной,
Когда луна закутана, как в траур,
Ноябрьской тучей, беспросветной тьмою.
Но сон твой сладок, милое дитя:
Ты потрудилась много, примадонна.

Когда я в Мантуе нашёл тебя впервые
И посмотрел как на отроковицу,
Я не смеялся, право, над тобой!
Я педагог, не правда ли, прекрасный?
Тебя узнал я сразу, с первых звуков.
Ты исполняла партию в «Фарначе»,
И с этих пор ты следовала всюду,
Куда бы ни вела меня Фортуна.
Я не смогу уже с тобой расстаться,
Хотя бы стаи серых кардиналов
Нас разлучить и в вечности пытались!
То будет для меня удар последний!..

XII.
Vox Dei (Глас Божий)

(Vox populi vox Dei est)

Расстанешься! Причем довольно скоро -
Освободишь её от поношений!
Ещё два года славы и триумфа
Тебе под вечер Небо отпускает.
Маркиз уже ничем помочь не сможет:
Запрет в Ферраре – торжество позора.
Теперь тебе ни Анна не простится,
Ни дружба королей, ни оставленье
Священной мессы ради гастролерства.
Ни расточительство, достойное вельможи,
Ни тысячи дукатов, что с триумфом
Ты расторопно собирал с толпы…
…….
За то, что ты забыл о покаянии,
Остался тем, чем был в своем начале,
Пройдя весь путь до верного конца,
И оглянулся вспять без сожаленья –
Почти без сожаленья – о болезнях
Несовершенства сердца своего,
На гребне гордости, тщеславия, обиды
На посланных врагов – как на волне
Опасной бури перед потопленьем,
В своих неправдах – ты подвержен будешь
По правде милосердного Суда –
Двухвековому на земле забвенью
И скроешься в луче светила Баха…
Европа и не вспомнит о тебе:
Она найдет себе других кумиров.
Но Я обетованья не забуду.
И обнаружат имя в манускрипте,
Начертанное Бахом над концертом:
«Antonio Vivaldi».