Дымок из Старого Крыма

Дымок из Старого Крыма

Одеяло казалось тяжёлым, словно оно намокло от моего жаркого, липкого бреда и превратилось в гигантский ком мокрой ваты, а подушка была горячей с обеих сторон. Сколько бы я её ни переворачивал, она всё равно жгла и без того пышащие жаром щёки. За окном шумел дождь, и наверное, было холодно, а внутри комнаты равномерно плыл этот сухой, тягучий запах болезни: липовый цвет, малина, уксусные компрессы на лоб и бесконечная, тупая ломота в суставах. Гриппп, гриппп, гриппп... Это впервые услышанное слово пульсировало в моих ушах в унисон биению сердца, и мир вокруг сжимался до размеров стёганого одеяла и потолка, по которому в полумраке ползали надоедливые тени.

В комнату тихо вошла бабушка, вздохнула и включила свет. Он громко вспыхнул, хотя никакого звука издавать был не должен. Однако эта запредельная пульсациия 60-ти ватной лампочки заставила сиять потолок острее коктебельского полуденного солнца, и я зажмурился. При этом опять почувствовал своё больное горло, словно в нём застрял ком из иголок.
— Дед приехал, — тихо произнесла бабушка, и её слова режущим эхом, как рассыпавшиеся горошины, поскакали по полу и стенам.
— Что-то несёт, — продолжила она, и вышла на веранду.
Дверь глухо толкнулась в обитую войлоком раму, на секунду позволив шуршанию дождя проникнуть в дом и в коридоре раздались тяжёлые, знакомые шаги. Дед. От него всегда пахло так, как пахнет настоящее крымское лето: палящим солнцем, соляркой, сухой полынью и горячим, только что уложенным асфальтом. И только после зимней охоты от него исходил совершенно другой запах, запах мистического старокрымского тумана, напитанного печным дымом и лаем городских собак.

Он всю жизнь работал шофёром и настолько сросся со своим пятитонным грузовиком, что иногда считал его своим питомцем, частенько оставляя на ночёвку у себя во дворе. Начальство смотрело на это подприкрыв глаза, поскольку Мара, вне зависимости от погодных условий, уже в 5:30 всегда был на пути в грушевский карьер, подбирая по дороге бульдозериста и оператора асфальтосмесительного котла.
Пожалуй, не осталось и закоулка на всём Крымском полуострове куда бы его «колун» не возил щебень и битум, прокладывая дороги от Феодосии до Симферополя и от Джанкоя до Ялты.
— Ну, как он? — послышалось в проёме.
— Да ты фуфайку-то сними! В рабочей робе и к больному ребёнку! Давай её сюда, — сердобольно проговорила бабушка, уходя с фуфайкой опять на веранду. Она работала санитаркой в санатории «Старый Крым» и с гигиеной была на ты, и она её уж точно слушалась, в отличие от трёх необыкновенно любознательных внуков.
Дед осторожно вошёл в комнату, стараясь не скрипеть половицами. Он был большой и вечно небритый, и в такой же вечной клетчатой фланелевой рубашке.

— Ну что, казак, совсeм занемог? — тихо спросил он, присаживаясь на край кровати. (Так-то по жизни в добром рассположении духа, я у него всегда был «сарапоном», но как эта самая жизнь начинала расскладывать пасьянс трагедии, так все вокруг, включая меня, превращались в «казаков» и только женщины — в «казачек»).
Я только слабо кивнул, приоткрыв веки воспалённых глаз. В другой бы раз я бросился на него, пытаясь побороть или залезть на «барана», чтобы он покатал меня по комнате (или лучше, конечно, на своём грузовике).
— Что, очень ярко, да? — и он выключил верхний свет и потянулся к ночнику. — А я тебе кое-кого привёз, — дед загадочно улыбнулся и достал из засаленного шофёрского чемоданчика сверток.
Никаких разноцветных пакетов тогда, в семидесятые, не было. И сама жизнь была яркой не из-за обилия, а от недостатка. Свёрток был из плотной, серовато-ореховой хрустящей крафтовой бумаги, перевязанной простой суровой бечёвкой. От него пахло чем-то незнакомым — сухими степными травами и старыми книгами.

— Еду я, значит, с Феодосии на Старый Крым, — начал дед, и его голос звучал как мерный гул мотора на подъёме. — Солнце уже за Агармыш заходит, и туман начинает наползать. Смотрю, на обочине попутчик стоит, — дед махнул вниз рукой, словно обрисовывая силуэт этого незнакомца.
В те года не подвезти человека считалось грехом и единственной проблемой для шофёра был выбор из длинного ряда поднятых рук голосующих, особенно в районе автостанции. И даже по прошествии многих лет я не могу себе представить, чем руководствовались водители, подбирая совершенно безденежных пацанов-пятиклассников, решивших покупаться на Шах-Мурзе или бабку с лукошком, в которой галдели недельные цыплята, приобретённые ею на воскресном базаре.
— Остановил я свой ЗИЛ, дверь отворил, ну, у меня там заедает, ты знаешь... А попутчик-то... эх, необычный такой старик. На нём был длинный, и такой, как-бы поношенный, холщовый плащ с глубоким капюшоном, а из-под него — жилетка с кучей кармашков, из которых торчали то засушенные травки, то деревянные резные ложки. И глаза у него были совсем удивительные: один зелёный, как морская вода у Карадага, а другой карий, тёплый, как спелый орех. Сам сухой, бородочка клинышком, а улыбается так, будто знает всё на свете. В руках у него была старая плетёная торба из рогожи.

Дедушка начал осторожно развязывать бечёвку, и бумага сладостно зашуршала. Я шевельнулся. Дед остановился на секунду, поправил мне подушку и подтянул меня повыше, чтобы всё его священодействие было виднее. Мне уже стало интересно, потому что даже бечева на этом свертке была какой-то ранее невиданной, с золотым проблеском.
— Разговорились мы с ним, — продолжал дед. — Он поспрашивал, куда я асфальт вожу, похвалил, что такие хорошие дороги строим. А когда у Старого Крыма выходить стал, достал из своей торбы этот свёрток и сказал: «Возьми, шофёр. У тебя, поди, дома внук есть, ему этот приятель сейчас нужнее всего. Он умеет забирать хворобу и приносить добрые сны».

Дед развернул крафтовую бумагу. Я очень внимательно следил за движением каждого его пальца и, о чудо! В его руках оказался плюшевый мишка! Я аж присел на кровати от такого невероятного, оглушительного счастья меня внезапно наполнившего! Еще секундой ранее весь мир душил и давил меня, пытаясь зачем-то от меня избавится, а теперь он куда-то отступил и огромный восторг через мою маленькую грудь направился к этому кофейному плюшевому черноглазому мишке!!!
Дед начал приближать медвежонка ко мне, кряхтя и покачивая его, а потом быстро ткнул прохладной плюшевой мордочкой мне прямо в щёку, как бы целуя. Я взвизнул от удовольствия!

— Не знаю, как его зовут, — прошептал дед, — но ты пока с ним познакомься, а я пойду помоюсь и переоденусь.
Я посадил мишку себе на колени и внимательно всмотрелся в него. Он был не слишком большой и не маленький — аккурат с трёхлитровую стеклянную банку с грушевым компотом, какие стояли в погребе. У него была мягкая, чуть потёртая коричневая шёрстка, а глазки — две чёрные, блестящие, как вишнёвые косточки, пуговки. Они смотрели на меня с такой невиданной добротой и пониманием, будто этот мишка всё знал про меня и приехал из какой-то доброй сказки.
Я посмотрел в окно, в котором из трубы соседнего дома медленно поднимался дым и прижал медведя к себе. Медведь был прохладным, мягким и пах степным воздухом Старого Крыма. По стеклу сползали кисельные нити дождя, иногда сливаясь в одну дорожку и разбегаясь вновь. Я потрогал блесящий носик медвежонка и сказал ему на ухо:
— Ты будешь моим другом! — и снова обнял его.

И тут в комнате что-то изменилось.
Острая ломота в руках и ногах начала уступать место мягкой, приятной усталости. Жар больше не жёг изнутри, а превратился в тёплую волну, которая плавно баюкала и укутывала, как пуховый шаль. Пропали страшные тёмные тени на потолке. Пространство вокруг стало уютным, круглым и снова знакомым. Запах лекарств растворился, уступив место сухой полыни, нагретой солнцем хвое и тёплой плюшевой шерсти. Я уткнулся носом в круглую ушную раковину медвежонка и прошептал: « Я буду звать тебя Дымок!» — и снова обнял его, зажмурился и впервые за несколько дней заснул глубоким, спасительным сном без бреда.

...Яркое осеннее утро ворвалось в кухню вместе с заливистым щебетом воробьёв и ярким снопом солнца, в котором кружились золотые пылинки. Чувствовалось, что сама природа хотела праздновать выходной день. На столе остывал пузатый чайник, а бабушка нарезала крупными ломтями тот самый, ни с чем не сравнимый «первомайский» свежий хлеб. Дед брал со сковороды, стоящей на столе, котлету, раздвигая солёным огурцом жареную картошку у себя на тарелке.
Дверь тихо отворилась. Дед глянул на вошедшего. В проёме стоял внук. На нём были только майка и синие ситцевые трусики, волосы взъерошены после долгого сна, а щёки снова розовели здоровьем. В руках он крепко держал, изо всех сил прижимая к груди вчерашнего медвежонка.

Он пошмыгал носом, посмотрел на деда с бабушкой сонными, но совершенно здоровыми и ясными глазами, и серьёзно произнёс:
— Дедааа... Баааа... Тут Дымок говорит, что он ужасно голодный и кушать хочет. Ну... и я с ним заодно!
Дед переглянулся с бабушкой, ухарски ухмыльнулся в усы и хлопнул ладонью по столу:
— Ну раз сам Дымок из Старого Крыма просит — садитесь к столу, сарапоны!