Чужое завтра, или без права на обратный рейс 12

Я не видел, как остановили посадку.

Всё, что случилось в тот час, я потом узнавал по частям. От Лиды, от Хеллер, из записей. В моей памяти остались пол, колени Евы и голос Вальдера, требовавшего позвать врача, хотя врач стоял перед ним.

Лида в это время находилась в зале отправки.

Когда двери закрыли и сотрудница объявила перенос вылета по техническим причинам, люди начали аплодировать. Они решили, что задержка ненадолго. Мужчина с ребёнком на руках сел прямо на чемодан.

Потом у организаторов перестали совпадать объяснения.

Лиде сказали, что вылет отменён по медицинским основаниям. Матери Сони — что неисправна система посадки. Давиду Роту — что никакой отмены нет и его присутствие в центре не требуется.

Он попросил изложить это письменно.

Пока сотрудник уходил за старшим, Лида отправила ему документы Хеллер.

Она получила их ещё до нашего контакта. Таблицы, список, номера медицинских карт. Передала вместе с записями Кати и своим согласием, которого никогда не подписывала.

Другие семьи добавляли собственные бумаги.

Одну женщину просили не выносить договор за пределы комнаты. Она сняла его на телефон. Мужчина, которому обещали перевезти мать следующим рейсом, предъявил ответ, что приём родственников временно прекращён.

По отдельности каждому объясняли, что он неправильно понял.

Теперь они читали вслух.

***

Телефоны не отключили.

Наверное, могли. Потом об этом долго спорили. Бергер говорил, что массовая блокировка создала бы угрозу безопасности. Адвокаты компании утверждали, что ограничений никогда не планировалось.

Я помню только, что мой телефон лежал на полу аппаратной и продолжал звонить.

На четвёртом вызове я сумел ответить.

— Папа?

— Да.

— Ты где?

Я посмотрел на закрытые глаза Евы.

— Здесь.

— Скажи точнее.

Я не мог вспомнить номер помещения.

Хеллер назвала его вместо меня.

Лида велела сидеть и никуда не идти. Голос у неё был такой, каким я когда-то говорил с ней, если она разбивала коленку.

Я сел.

***

Вальдеру не надели наручники.

Никто не ворвался с оружием. Приехали люди с папками и полномочиями, которые проверяли другие люди с папками. Руководитель центра требовал предъявить основание. Давид просил сохранить журналы доступа и записи сеансов.

Старик успел сделать несколько звонков.

Один я слышал.

— Прекращение поставок повлечёт гибель пациентов, — говорил он. — Вы понимаете последствия?

Он стоял возле палаты Евы.

Хеллер вышла из-за двери.

— Не надо.

Вальдер закрыл микрофон пальцем.

— Что?

— Не надо говорить, что они умрут сейчас.

— Ты решила давать публичные комментарии?

— Я ещё ничего не сказала публично.

Они смотрели друг на друга.

— Холодильные секции третьего уровня, — произнесла Хеллер. — Резервный фонд. Я подписываю допуск образцов к применению, Этьен. Ты забыл?

Он убрал телефон.

Оказалось, вещество хранилось не только в медицинских центрах.

Существовали резервы, страховые резервы, фонды непрерывности и партии, которые по документам ещё проходили проверку, хотя давно были пригодны к работе. Их хватало, чтобы продолжать действующие курсы лечения и дать врачам время разработать новый порядок поставок.

Не навсегда.

Но людям не требовалось в тот же вечер отправлять на истощение другую группу.

Позже мне объясняли, что запасы нельзя просто поделить: разные структуры, срок хранения, совместимость оборудования. Это было правдой.

Неправдой оказалось то, что другого выхода нет.

***

Ева пришла в сознание на следующий день.

Я сидел в коридоре. Лида принесла чистую рубашку и заставила поесть. Локоть перевязали. На ладони темнела полоска, которую я пытался смыть, пока медсестра не отняла у меня мыло.

Вальдер ждал у окна.

Он постарел не так, как пишут в книгах. Волосы не побелели за ночь. Просто он перестал замечать, что воротник с одной стороны завернулся внутрь.

Когда нас впустили, Ева уже сидела.

Перед ней на столике стояла чашка. Она держала её обеими руками.

Отец подошёл первый.

— Ева.

Она подняла глаза.

Я увидел надежду на его лице и отвернулся. Мне показалось неприличным смотреть на неё.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Ева.

Вальдер замер.

— Это я.

Она посмотрела на Хеллер.

Та ничего не сказала.

Ева поставила чашку.

— Простите. Мы знакомы?

Он сел на край стула.

Очень осторожно, будто кресло под ним могло рассыпаться.

— Да.

— Вы мой родственник?

Старик кивнул.

Она ждала.

— Отец, — сказал он наконец.

Ева посмотрела внимательнее.

Не испугалась. Не обрадовалась. Постаралась найти в его лице что-нибудь, что помогло бы ей не обидеть пожилого человека.

— Мне сказали, со мной это бывает, — произнесла она. — Вы не сердитесь.

Вальдер закрыл рот ладонью.

***

Лукаса привезли после обеда.

Ева узнала его не сразу, но узнала. Назвала маленьким именем, которое он попросил больше не повторять при медсёстрах.

Потом они оба засмеялись.

Вальдер стоял за дверью.

Я не знаю, вернётся ли к ней память о нём. Врачи не знают тоже.

Иногда он приносит фотографии и начинает рассказывать. Хеллер просит не торопить.

Я однажды видел, как Ева взяла у него снимок и сказала, что у девочки на фотографии красивые волосы.

На снимке была она.

Он ответил:

— Да.

И больше в тот день ничего ей не показывал.

***

Первых людей вернули через семь недель.

Я не ездил встречать.

Катя попросила, чтобы в зале было поменьше незнакомых. Я понял её.

Лида поехала. Несколько недель она работала с семьями, составляла список вопросов, переводила ответы врачей на язык, который можно выдержать, не имея медицинского образования.

Вечером позвонила.

— Андрей дома.

— Узнал?

Она помолчала.

— Антона узнал.

— А Катю?

— Сказал, что знает, кто она. Но пока не помнит, как это было.

Я долго держал телефон после разговора.

Через несколько дней Катя прислала фотографию. Андрей сидел у окна, Антон строил на полу дорогу из деревянных кубиков.

Катя в кадр не попала.

Я увеличил снимок и увидел на столе две чашки.

***

Не все вернулись.

В списках появились новые графы. «Местонахождение уточняется». «Связь не установлена». «Подтверждение личности затруднено».

Я ненавидел эти слова и понимал, что люди, которые заполняют таблицы, иногда просто не имеют других.

На другой планете искали.

Обитатели колонии показывали места прежних встреч, передавали то, что помнили о людях: движения, ощущения, обрывки чужих снов. Специалисты учились спрашивать, не причиняя новой боли.

Ева участвовала не в сеансах.

Ей пока запретили контакт. Она объясняла врачам, какие вопросы человек не может понять, пока не перестанет ждать человеческого ответа.

Первую независимую группу готовили несколько месяцев. В неё вошли медики, бывшие переселенцы и родственники тех, кого ещё не нашли.

Никто не обещал, что за одним разговором последует дружба цивилизаций.

Но теперь можно было отказаться от разговора.

И после отказа у человека не отнимали ребёнка.

***

Мишу лечили в обычной клинике.

Слово «обычной» здесь неточно: приборы стоили столько, что я старался не думать о цифрах. Но за окном не было космодрома. Лида могла приходить в любое время. На вопрос о рисках врач отвечал, перечисляя риски.

Однажды Миша спросил, когда сможет бегать.

Врач сказал, что пока не знает.

Внук рассердился.

Я едва не поблагодарил врача за этот ответ.

***

Шкаф привезли ко мне в январе.

Не насовсем. По решению суда — на ответственное хранение и консервацию. Двое сотрудников сверили состояние, номер пломбы, фотографии. Я подписал акт.

В акте значилось повреждение внутренней перегородки.

Ниже — повреждение правой петли.

Значит, я всё-таки сломал её.

Я долго стоял перед раскрытыми дверцами.

Из щели торчала щепка. Та самая, за которую зацепился ремень. На внутреннем бруске остался тёмный мазок от моей ладони.

Представитель владельца приехал на следующий день.

Очень вежливый молодой человек. Я вспомнил прежнего себя, который на любой аккуратный костюм смотрел как на подтверждение компетентности.

— После фиксации состояния можно будет восстановить первоначальный вид, — сказал он. — Разумеется, с полным документированием.

— Первоначальный — какой?

Он посмотрел на меня.

— До повреждения.

— Внутри и до меня были переделки.

— Мы доверяем вашему профессиональному решению.

Я провёл пальцем возле трещины, не касаясь края.

— Я укреплю. Сделаю съёмную вставку. Всё, что сниму, сохраню отдельно.

— А следы?

— Останутся видны при осмотре.

Молодой человек записал.

— Заказчик предпочёл бы…

— Я понял.

Он не стал договаривать.

Вечером я снял мерки и впервые за долгое время почувствовал усталость, которую можно было вылечить сном.

***

Теперь по четвергам Мишка приходит после школы.

Лида забирает его по дороге из центра помощи. Иногда опаздывает, и тогда мы ужинаем вдвоём. Нина ругается, что я кормлю ребёнка чем попало, приносит кастрюлю и потом ещё час ищет своего кота, который никогда не ездил с ней.

В мастерской появилась вторая табуретка.

Поначалу я велел Мише ничего не трогать. Он сидел, болтал ногой и смотрел, как я разбираю крепление бронзовой накладки.

Потом спросил:

— А зачем я прихожу?

Я хотел сказать: чтобы побыть вместе.

Но в его возрасте вместе — это когда тебе тоже дают делать.

Теперь он сортирует крепёж. Самому старому винту придумал имя. Я не возражаю.

В тот вечер мы перебирали детали снятого орнамента.

Миша поднял маленький латунный листок. Один край загнулся, стебель был надломлен.

— Этот выбросим?

Я взял его двумя пальцами.

— Нет. Выпрямим.

Мальчик придвинул лампу.

Листок потемнел в складке. Металл здесь устал; если поспешить, отломится окончательно.

— Он будет как раньше?

Я повернул его к свету.

— Как раньше — нет.

Миша подумал, потом положил рядом кусочек мягкой ткани.

Я отодвинул свой инструмент, освободил ему место у верстака и показал, где нужно придержать.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым