Жизнь взаймы 17

В ночь перед процедурой я не спал.

Впрочем, слово «ночь» в последние годы утратило для меня прежний смысл.

Раньше она была временем отдыха.

Потом — временем работы.

Теперь превратилась в бесконечный промежуток между страхами.

Я сидел в кабинете и писал письмо.

Не научный отчёт.

Не распоряжение.

Не завещание.

Письмо Дане.

Начинал несколько раз.

Сначала хотел объяснить ему физику происходящего.

Потом решил рассказать о собственных ошибках.

Потом написал длинное рассуждение о смысле жизни.

Перечитал.

И разорвал.

Какой же я был глупый.

Даже теперь пытался чему-то учить.

Когда от меня требовалось только одно — попросить прощения.

За окном начинался рассвет.

Я достал фотографию Веры.

Поставил перед собой.

— Верочка, — сказал я, — завтра у нас очень трудный день.

Она молчала.

Конечно.

Я давно перестал ждать ответа.

Но иногда мне казалось, что именно молчание умерших и есть самое честное, что осталось в нашей жизни.

Живые всё время обещают.

Уверяют.

Утешают.

Говорят, что всё будет хорошо.

Мёртвые ничего не обещают.

И потому никогда не обманывают.

Я смотрел на её лицо.

Вспоминал нашу свадьбу.

Нашу первую квартиру.

Рождение Лены.

Как мы ругались из-за денег.

Как она однажды ушла к матери, но вернулась через два часа, потому что забыла дома очки.

Как я купил ей цветы, когда она сообщила о болезни.

Она тогда рассердилась.

— Миша, ты что, меня уже хоронить собрался?!

А я всего лишь хотел сделать ей приятное.

Но не умел.

Никогда не умел вовремя.

На столе лежали результаты последних расчётов.

Мы нашли способ запустить обратный перенос избыточного временного ресурса.

Для этого требовалось восстановить исходные связи, которые возникли при первом перераспределении.

Наши модели показывали, что собственный накопленный ресурс я, вероятно, могу вернуть по тем же каналам, по которым он был получен.

Но существовала проблема.

Время оказалось не похоже на деньги.

Его нельзя было просто перевести с одного счёта на другой.

Часть изменений уже стала необратимой.

Ткани старели.

Клетки погибали.

Нервные связи разрушались.

Поэтому никто не мог гарантировать, что возвращённый ресурс полностью восстановит здоровье Дани.

Возможно, мы успеем остановить процесс.

Возможно, вернём ему несколько лет.

А может быть, почти ничего не изменится.

И тогда я умру напрасно.

Утром пришёл Лазарев.

Он выглядел так, словно тоже не спал.

— Михаил Андреевич, результаты независимой проверки готовы.

Я поднял голову.

— Ну?

— Обратный перенос в нашей модели возможен. Прямого воздействия на Даниила мы пока применять не будем. Начнём с возврата вашего накопленного ресурса и будем наблюдать.

Я кивнул.

— А прогноз?

Он долго молчал.

Потом сказал:

— Шансы на прекращение ускоренного старения Дани есть. На полное восстановление — неизвестны. Для вас процедура чрезвычайно опасна.

— Я понял.

— Есть ещё одно.

— Что?

Он сел напротив.

— Я не могу разрешить проводить процедуру только потому, что вы чувствуете вину.

Я посмотрел на него.

— Витя...

— Выслушайте меня.

Он говорил медленно.

— Если процедура не поможет Дане, ваша смерть ничего не исправит. Поэтому мы должны действовать как врачи. Сначала проверка. Потом независимое решение. И только после этого — вмешательство.

Я долго смотрел на своего ученика.

И впервые понял, что он стал лучше меня.

Не талантливее.

Не умнее.

Лучше.

Потому что сумел сохранить осторожность там, где я потерял её ради собственной мечты.

— Ты прав, Витя, — сказал я.

Он вздохнул.

— Тогда, может быть, ещё подумаем?

— Подумаем. Но если подтвердится, что мой ресурс можно вернуть, я согласен.

Он кивнул.

Встал.

У двери остановился.

— Михаил Андреевич, можно личный вопрос?

— Конечно.

— Вы боитесь?

Я улыбнулся.

— Очень.

Он посмотрел на меня.

— Я тоже.

И вышел.

Дальнейшие исследования заняли ещё несколько недель.

Это были самые тяжёлые недели моей жизни.

Каждое утро я приходил к Дане.

Садился рядом.

Читал ему книги.

Иногда мы играли в шахматы.

Он всё чаще выигрывал.

Я не поддавался.

Просто мысли мои постоянно возвращались к лаборатории.

Однажды Даня сказал:

— Дедушка, ты опять не здесь.

Я вздрогнул.

— Что?

Он улыбнулся.

— Ты со мной сидишь, а думаешь про свои приборы.

Я закрыл книгу.

Посмотрел на него.

— Прости.

Он пожал плечами.

— Ничего.

Я взял его руку.

— Давай сегодня просто поговорим.

— О чём?

— О чём хочешь.

Даня задумался.

— А расскажи, как ты познакомился с бабушкой.

И я рассказывал.

Почти три часа.

О том, как впервые увидел Веру на университетском вечере.

Как она отказалась танцевать со мной.

Как я пригласил её снова.

И снова получил отказ.

Как потом целый месяц ходил на факультет иностранных языков, хотя сам учился в медицинском.

Как однажды принёс ей цветы, которые купил на последние деньги.

Как она наконец согласилась пойти со мной в кино.

Даня слушал.

Иногда смеялся.

Иногда задавал вопросы.

А потом спросил:

— Дедушка, а почему она тебя полюбила?

Я задумался.

— Не знаю, Данечка.

— Ты же учёный!

Я засмеялся.

— Вот именно. За всю жизнь я сумел объяснить множество вещей. Но почему Вера меня полюбила — так и не понял.

Даня тоже засмеялся.

И в ту минуту его лицо вдруг снова стало детским.

Совсем ненадолго.

Но этого оказалось достаточно, чтобы я понял: за такую улыбку стоит бороться.

Не ради искупления.

Не ради собственного спокойствия.

Ради него.

Последнее согласование состоялось в понедельник.

Независимая комиссия подтвердила, что обратная процедура имеет ограниченное экспериментальное обоснование.

Она не обещала чуда.

Не гарантировала спасения Дани.

Но давала возможность прекратить дальнейшее перераспределение и, возможно, восстановить часть того, что было утрачено.

Я подписал документы.

Лазарев долго смотрел на мою подпись.

— Вы можете отказаться.

— Знаю.

— В любой момент.

— Знаю, Витя.

Он кивнул.

— Тогда назначаем на среду.

Я поднял голову.

— На какой день?

— На среду.

И вдруг почувствовал, как всё внутри меня остановилось.

Среда.

Опять среда.

Когда-то пятилетний мальчик ждал её как целую вечность.

А теперь старик ждал её, словно последнюю возможность вернуть то, что сам отнял.

Я посмотрел на Лазарева.

— Витя, можно одну просьбу?

— Конечно.

— Не говори Дане, какой сегодня день.

Он удивился.

— Почему?

Я покачал головой.

— Просто не говори.

Во вторник вечером я написал последнее письмо.

На этот раз не стал ничего объяснять.

«Мой дорогой Данечка!

Когда ты будешь читать эти строки, возможно, меня уже не будет рядом.

Я очень хочу, чтобы ты знал одну вещь.

Самое счастливое время моей жизни было не тогда, когда я получил первую научную премию.

Не тогда, когда меня признали великим учёным.

И даже не тогда, когда я совершил своё открытие.

Самым счастливым временем были те дни, когда ты был маленьким.

Когда мы ходили к морю.

Когда строили замки из песка.

Когда ты задавал мне бесконечные вопросы.

И особенно тот день, когда ты спросил, почему среда никак не наступает.

Я тогда думал, что знаю о времени всё.

Оказалось, не знал самого главного.

Время нельзя измерить только часами.

Его можно измерить тем, сколько любви человек успел подарить другим.

Я подарил тебе слишком мало.

Потому что всё время пытался подарить больше потом.

Прости меня за это.

И ещё.

Когда у тебя будут дети, не говори им слишком часто, что ты занят.

Однажды они перестанут тебя ждать.

А ты ещё долго будешь думать, что у тебя впереди целая жизнь.

Твой дедушка».

Я сложил письмо.

Положил в конверт.

На нём написал:

«Дане. Когда будет готов прочитать».

Потом выключил свет.

И впервые за много лет спокойно уснул.

В среду утром море было совершенно неподвижным.

Я проснулся рано.

Оделся.

Побрился.

Даже надел галстук.

Самый любимый.

Синий, с маленькими белыми точками.

Его подарила Вера.

Я долго смотрел на себя в зеркало.

Передо мной стоял мужчина, который выглядел значительно моложе своего возраста.

Подтянутый.

С почти прямой спиной.

С ясными глазами.

Я вдруг подумал, как странно устроена человеческая гордость.

Мне потребовались десятилетия, чтобы научиться бороться со старостью.

И всего несколько минут, чтобы согласиться вернуть её.

Перед входом в лабораторию меня ждала Лена.

Я удивился.

— Леночка...

Она подошла.

Обняла меня.

Крепко.

Так крепко, как не обнимала с детства.

— Папа, — прошептала она, — я очень на тебя злюсь.

— Знаю.

— Очень.

— Знаю, моя хорошая.

Она заплакала.

— Но я не хочу, чтобы ты умирал.

Я прижал её к себе.

— Я тоже не хочу.

Она подняла голову.

— Тогда почему?

Я посмотрел ей в глаза.

— Потому что хочу, чтобы Даня жил.

Она долго молчала.

Потом спросила:

— А если не получится?

Я закрыл глаза.

— Не знаю, Леночка.

И в этот момент мне стало страшно так, как ещё никогда в жизни.

Потому что я понял: даже теперь, когда мне казалось, что я наконец поступаю правильно, я всё ещё не могу обещать дочери самого главного.

Что её сын будет жить.

Я вошёл в лабораторию.

Лёг на установку.

Лазарев стоял рядом.

Изабелла проверяла оборудование.

Она подошла.

Взяла меня за руку.

— Михаил Андреевич, мы будем действовать очень осторожно.

Я улыбнулся.

— Надеюсь.

Она хотела что-то сказать.

Но не смогла.

По щеке её скатилась слеза.

Я осторожно пожал её руку.

— Изабелла, вы замечательный учёный.

Она покачала головой.

— Не говорите так, будто прощаетесь.

Я отвернулся.

За окном виднелось небо.

Голубое.

Безоблачное.

Совсем как тогда, много лет назад, когда Даня строил свой песочный замок.

Мне вдруг захотелось ещё раз увидеть море.

Но я ничего не сказал.

Процедура началась.

Сначала я почувствовал лёгкое тепло.

Потом слабость.

Затем возникло странное ощущение, будто моё тело становится очень тяжёлым.

Я слышал голоса врачей.

Слова.

Числа.

Команды.

Потом всё стало удаляться.

Я попытался открыть глаза.

Передо мной появился потолок нашей старой квартиры.

Не лаборатории.

Квартиры, где мы жили с Верой.

Я увидел знакомую люстру.

Окно.

Шторы.

На кухне кто-то тихо напевал.

Я сразу узнал голос.

— Вера...

Она стояла возле плиты.

В синем халате.

С чашкой в руках.

— Миша, ты опять работаешь?

Я улыбнулся.

— Нет, Верочка.

Она посмотрела на меня.

— Правда?

— Правда.

Она протянула руку.

И в этот момент я услышал другой голос.

— Дедушка!

Даня.

Маленький.

Пятилетний.

Стоял возле двери.

С красной пластмассовой лопаткой.

— Пойдём купаться!

Я посмотрел на Веру.

Она улыбнулась.

И почему-то мне показалось, что впервые за много лет я могу никуда не спешить.

Я встал.

Взял Даню за руку.

И мы пошли к морю.

Последнее, что я услышал в действительности, был голос Виктора Петровича.

— Михаил Андреевич, показатели обратного переноса растут...

Потом наступила тишина.

Очень долгая.

И очень спокойная.

Если смерть похожа на сон, то я хотел бы, чтобы она была именно такой.

Не страшной.

Не одинокой.

А похожей на возвращение домой.

На этом записи Михаила Андреевича Левина обрываются.

Совместно  с Ильёй Игоревичем Разумовым