Запах мысли 5

Вельямин

Костин опять забыл, зачем приходил.

Вернее, прекрасно помнил. Но ему хотелось, чтобы кто-нибудь разрешил считать вчерашнее решение чужим. Желательно я. Тогда можно было бы и деньги оставить в работе, и дома сказать: меня уговорили, Леночка, сам бы я ни за что.

Леночку я знал. С такой женой полезно иметь виноватого за пределами семьи.

С утра она прислала мне три сообщения. Последнее начиналось словами «Григорий не знает, что я вам пишу». Я не стал дочитывать. Григорию шёл пятьдесят шестой год. Если они до сих пор не научились разговаривать без посредника, я тут при чём?

Записку с её номером Лёша всё-таки показал.

Хороший мальчик. Не сообразил ещё, что иногда лучше не помогать.

Я проводил Костина, вернулся. Алексей стоял за столом и смотрел так, словно я должен был сейчас в чём-то признаться.

— Что-то хотел?

Он покосился на телефон.

— Нет.

Ну вот.

Самые важные разговоры в моей работе обычно этим и заканчивались.

***

После его ухода Алла принесла папку на завтра.

— Марина подтвердила?

— Да.

— Сестра опять звонила?

— Мне нет.

Алла сказала это с ударением на «мне».

Мне сестра звонила. Очень деятельная женщина, преподаватель музыки. Весьма уверенно сообщила, что Марине следует больше бывать среди близких.

Замечательный совет. Приехать из Москвы к людям, у которых каждая чашка, каждый угол и каждая семейная фотография напоминают о том, что с ней случилось. Сидеть за столом, пока отец старательно рассказывает про огород, а мать следит, достаточно ли ты ешь.

Я видел Марину после этих поездок. Они — нет.

— Что? — спросила Алла.

Я, оказывается, сказал последнюю фразу вслух.

— Ничего. Чайник выключи.

— Выключен.

— Значит, включи.

Она взяла папку и ушла.

***

Впервые Марина приехала зимой.

У неё были обветренные губы и дорогая сумка, которую она держала двумя руками, как школьница портфель. После смерти мужа прошло чуть больше месяца.

Она села и сказала:

— Только не спрашивайте, что я чувствую.

— Хорошо.

Потом мы почти двадцать минут молчали.

Не эффектный приём, не хитроумная уловка. Я попросту не знал, с какой стороны подойти. У людей, которых внезапно оставили одних, иногда так натянуты нервы, что любое доброе слово звучит как издевательство.

Она первая попросила воды.

Я принёс.

Потом она начала говорить.

Через неделю выспалась. Через две вернулась на работу. В марте смогла разобрать мужнины вещи — не все, только спортивные. Она позвонила мне из гардеробной и плакала. Я сидел в машине возле ресторана и слушал, пока не замёрз.

Партнёры ждали внутри сорок минут.

Теперь сестра объясняла мне, что я слишком много места занимаю в её жизни.

Очень возможно.

Место-то было пустое.

***

Я попросил Лёшу дополнить материалы. Не потому, что ничего о Марине не знал. Хотел посмотреть, насколько он научился отличать существенное от биографии на сайте компании.

Он нашёл интервью с мужем.

На фотографии тот смеялся, запрокинув голову. Марина стояла рядом и смотрела на него. Не в объектив, на него.

Под снимком было что-то про знакомство в студенческие годы.

Я закрыл документ.

В архиве лежала другая Марина. Та, которая призналась, что в последний вечер увидела звонок мужа и не ответила. Была сердита. Решила: пусть понервничает.

Это она рассказала мне сама.

Подобных вещей никакой мальчик с компьютером не найдёт.

И не надо.

***

В тот день Марина приехала раньше. Я задержался на другом разговоре и нашёл её в проходной комнате. Алексей держал перед ней поднос с чаем, как подношение божеству, у которого неизвестны пищевые привычки.

Она что-то ему говорила. Он слушал, красный до ушей.

Меня кольнуло раздражение.

Вот уж кого не следовало пускать к Марине — молодого, искреннего, готового всё понять по одному взгляду. Этого добра у неё и без нас хватало. Один знакомый покойного мужа уже предлагал вместе поехать на море. Очень полезно для нервов, особенно ему.

— Вы сами приехали? — спросил я.

Марина кивнула.

Лёша осторожно опустил поднос.

— Спасибо, Алексей. Мы дальше сами.

Он вышел, но дверь прикрыл не сразу.

***

Листок я заметил, когда Марина села.

Она держала его в ладони, иногда разжимала пальцы, проверяя написанное. Так люди ведут себя у зубного: приготовили важный вопрос и боятся забыть прежде, чем успеют открыть рот.

— Что там?

— Я записала.

— Прочитайте.

Она посмотрела на бумагу.

— Я хочу закончить встречи.

Я откинулся в кресле.

Честно говоря, настроение у меня испортилось. Десять месяцев работы, звонки среди ночи, её бесконечное «я не справлюсь» — а теперь закончить. Прекрасно. Сестра объяснила, что надо, и мы уже здоровы.

Но вслух я сказал:

— Вы можете.

Она посмотрела на меня с таким облегчением, что я вдруг разозлился ещё сильнее.

— Вы думали, я не позволю?

— Нет.

— Марина.

Она сложила листок пополам.

— Я просто не знаю, как сказать.

Вот об этом и стоило поговорить. Почему взрослой женщине так трудно сообщить о своём решении. Откуда это желание заранее получить разрешение и спрятаться за бумажкой.

Я объяснил.

Она слушала. Потом спросила, не слишком ли торопится.

За окном начался дождь.

***

Соглашение принёс Алексей.

Я ещё утром попросил подготовить новую версию. Мы собирались менять условия: больше выездных встреч, возможность связаться вечером без предварительной записи. Марина всё чаще звонила в неудобное время, а я, между прочим, тоже имел право на жизнь.

Лёша положил бумаги передо мной.

Взглянул на Марину.

Она спросила:

— А если я не смогу?

— Вы сможете.

— Я про деньги.

Я повернул к ней последнюю страницу.

Платить она могла. Я видел документы. Что у неё появилась новая причина бояться, было другим вопросом.

Когда подпись уже стояла, я заметил у Лёши такое лицо, будто мы втроём пришли на похороны, а он один забыл купить цветы.

Ну разумеется. Мальчик впервые увидел стоимость чужой помощи.

Вечером поговорим.

***

На ужин была рыба.

Алексей ковырял её так сосредоточенно, словно рассчитывал найти внутри ответ на всё, чего сегодня не понял.

Я сам спросил, что случилось.

Он начал про Марину.

Осторожно. Очень вежливо. Мне стало скучно, и я едва не оборвал его. Но вовремя вспомнил: если хочешь, чтобы помощник не боялся задавать вопросы, придётся иногда отвечать и на глупые.

Мы поговорили.

Я объяснил про горе, про первые улучшения, после которых человек пробует жить сам и пугается. Это правда бывает. Ничего выдумывать не понадобилось.

Потом спросил, как у него самого.

Он сразу заговорил бодрее. Получил деньги, заплатил за комнату, собирается заняться задолженностями.

— А братья?

Лицо опять закрылось.

Я отодвинул тарелку.

— Лёша, ты хоть попросил у них помощи?

Он усмехнулся.

— Попросил.

— О чём?

Выяснилось, что ни о чём.

Намёки, обиды, ожидание, что люди сами догадаются. Человека обокрали почти открыто, а он всё ещё старается не испортить им настроение.

Вот тут я взялся за дело с удовольствием.

***

Поздно вечером Алла спросила, видели ли мы Маринин листок.

Я стоял у окна.

— Какой?

— Она с ним приехала. Искала перед уходом.

Я вспомнил сложенную бумагу. В какой-то момент Марина положила её возле чашки. Потом я убрал лишнее со стола, когда понадобились документы.

— Посмотри в кабинете.

— Смотрела.

— Тогда завтра.

Алла задержалась у двери.

— Алексей что-то поднимал возле уничтожителя.

Я повернулся.

Она пожала плечами.

— Может, её.

На столе лежал мой ежедневник. Возле завтрашней даты я написал: «Алексей. Жильё».

Потом зачеркнул.

Он пока не просил.

Это следовало исправить.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым