Чужое завтра, или без права на обратный рейс 11

Коробочка исчезла в восемнадцать двадцать.

За ней пришли двое техников с подносом. Ева расписалась в журнале, открыла крышку и придержала платок, пока образец переносили в защитную оправу.

Когда они ушли, она поставила пустую коробочку обратно.

Маленький серо-синий камень лежал у меня в кармане.

Ева подменила его контрольной оболочкой из лабораторного набора. Ещё днём показала: одинаковый размер, близкий вес, чужая гладкая поверхность. При первичном осмотре различия не замечали. При подключении должны были заметить сразу.

У нас оставалось меньше полутора часов.

— Можно ещё отдать, — сказала она.

Я почувствовал сквозь ткань тёплый край.

— Знаю.

***

Доктор Хеллер нашла нас через двадцать минут.

Я уже видел её возле растущего образца и помнил, как она остановила руку Вальдера. Теперь на ней был обычный серый жакет. Пропуск она держала в ладони.

— Образец не тот, — сказала она.

Ева встала.

— Вы сообщили?

Хеллер посмотрела на неё.

— Пока только вам.

Она положила на стол лист.

— Ты запрашивала перерывы между сеансами. Вот последняя редакция.

На листе были две таблицы. В одной — время восстановления, рекомендованное врачами. В другой — утверждённый график.

Я сравнил цифры.

— Это ошибка?

Хеллер покачала головой.

— Так работают уже семь лет.

— Вы подписывали?

Она не ответила сразу.

— Я подписывала допуски после обследования. Когда отказывалась, человека переводили к другому врачу.

— И вы остались.

— Да.

Она произнесла это без объяснений. Потом протянула Еве пропуск.

— В аппаратную пустят до следующей смены. Но кабинет наблюдения уже закрыли. Тебя будут ждать у основного входа.

— Зачем вы это делаете? — спросил я.

Хеллер посмотрела на мой карман.

— Потому что вы унесёте камень. А люди там останутся. Мне нужно, чтобы вы знали, кого искать.

Второй лист был списком.

Не длинным. Именно это поразило меня сначала.

Потом я увидел наверху номер страницы: сто шестнадцать.

***

Вальдер узнал прежде, чем мы дошли до коридора.

Бергер ждал у ширмы.

— Алексей Павлович, пройдёмте.

Ева положила руку на папку Хеллер.

— Я тоже.

— Доктор Вальдер, вас проводят отдельно.

Нас не схватили. Нас вежливо развели по разным сторонам стеклянной двери. Я видел, как Ева оборачивается.

Старик стоял в транспортном шлюзе. Шкаф уже поставили на платформу, чтобы утром отправить в резиденцию. Полотно на его ножках было моё. Я узнал заплату у края.

— Отдайте образец, — сказал Вальдер.

Я молчал.

— Сеанс отменён. Вы уезжаете. Дочь и мальчик тоже.

— Мальчик у Нины.

— Значит, тем проще.

За его спиной двое работников закрепляли боковые опоры.

— Вы понимаете, что она сделает с собой? — спросил Вальдер.

Я посмотрел на стеклянную дверь. Евы уже не было видно.

— Вы боялись, что она вспомнит Лукаса.

— Я боялся, что она окончательно потеряет себя.

— И поэтому сказали, что его не было?

Он ударил ладонью по краю платформы. Один из работников вздрогнул.

— Вы видели её тогда? Вы хоть представляете, какой она вернулась?

Я ничего не знал об этом времени. И не мог ответить ему за те годы, которых не видел.

— Образец, — повторил Вальдер.

Я достал из кармана сложенный лист Андрея.

Развернул.

— Это муж женщины, которую пригласили к нему ради восстановления эмоционального стимула. Он пишет себе, кто она. Потому что забывает.

Старик не взял бумагу.

— Камень.

Бергер сделал шаг.

Я убрал лист.

— Мне нужно закрепить шкаф.

— Работа окончена.

— Сейчас он стоит поперёк шлюза. Если платформу двинут с открытой створкой, вы потеряете петли.

Вальдер машинально оглянулся.

Я знал: он посмотрит.

***

Транспортный модуль соединял приёмный зал с внутренней грузовой секцией. Через неё доставляли оборудование в аппаратную; шкаф уже наполовину прошёл загрузочный проём и теперь стоял в нём, ожидая отправки дальше. По документам я отвечал за крепление шкафа до выхода платформы из шлюза.

Ещё утром я измерил проём. Не для побега — чтобы понять, развернётся ли предмет. Справа от него шла низкая техническая дверь, которой пользовались работники. Теперь на ней горел красный огонёк блокировки.

Дверцы шкафа я открыл навстречу друг другу. Они образовали узкий тёмный угол.

— Подержите, — сказал я ближайшему работнику.

Он взял полотно.

Я шагнул внутрь и опустился на колени.

Снятая старая панель лежала в отдельном футляре. На её месте оставалась поздняя внутренняя перегородка, за которой я работал в банке. Она закрывала ход к боковому отсеку. В нормальном состоянии всё это держалось на рейках, снять которые можно было только снаружи.

За шкафом, по другую сторону проёма, находилась аппаратная подготовки. Хеллер показала её Еве на плане: оттуда был доступ к усилителю. Вальдер распорядился охранять наружные двери. Шкаф для него оставался шкафом.

Я достал маленький молоток.

Рука остановилась.

Это была не бесценная стенка восемнадцатого века. Поздний ремонт, плохо подобранное дерево. Я сам убеждал владельца заменить одну из реек.

И всё-таки несколько дней я спасал её от грубых рук.

— Алексей Павлович, — позвал Бергер.

Я ударил.

В закрытом пространстве звук оказался оглушительным.

Рейка лопнула не там, где я ожидал. По ладони прошёл острый край. Я ударил снова, вложил пальцы в щель и потянул.

Когда перегородка подалась, мне показалось, что стонет кто-то за спиной.

***

Бергер схватил меня за плечо слишком поздно.

Я успел упасть вперёд. Не красиво пролезть, как это бывает в кино, а застрять ремнём, содрать кожу с локтя, потерять молоток и вывалиться на пол с другой стороны платформы.

Кто-то поднял меня под мышки.

Хеллер.

— Сюда.

Она протащила меня к двери. В проходе стояла Ева. В руке — пропуск, который срабатывал со второго раза.

— Вы?

— Быстрее, — сказала она.

За нами грохнула створка шкафа.

Я решил, что сломал петлю, и это нелепое сожаление ещё долго жило во мне рядом со всем остальным.

Хеллер закрыла дверь.

— Он всё равно войдёт, — сказал я.

— Да. Но не сразу.

В аппаратной никого не было. Через стекло виднелось кресло для контактов. Рядом стоял технический стол.

Ева достала камень из моей ладони.

Я и не заметил, что всё это время сжимал его.

***

В первый раз она позвала — ничего не случилось.

И во второй.

На экране шли строчки, значения которых я не понимал. Хеллер проверяла соединения. Снаружи требовали открыть.

Потом Ева вздрогнула.

— Здесь, — сказала она.

Я ждал голоса.

Но услышал только, как под столом начал дребезжать незакреплённый кожух.

Ева закрыла глаза.

Лицо её стало молодым — не по коже, по выражению. Так человек смотрит туда, где его ещё не обманули.

— Ты помнишь? — прошептала она.

Хеллер включила запись.

Слова перестали быть нужны.

Я стоял рядом и видел, как Ева поднимает руку, будто хочет прикрыть лицо от дождя. На запястье выступили капли пота.

Потом она сказала:

— Они не уехали.

Пауза.

— Я знаю. Вам говорили другое.

Её пальцы сжались.

На внутренней стороне стекла отразились лица охранников.

Хеллер подняла ладонь: подождите.

Ева дышала всё чаще.

— Нет. Посмотри.

И вдруг я увидел Андрея.

Он стоял за столом, сжимая ложку не тем концом. Я не знал этого помещения. Не мог его помнить. За ним сидела женщина с совершенно пустым лицом.

Картинка исчезла. Возник другой человек. Потом ещё один.

На каждой встрече Ева задерживалась, будто боялась причинить им дополнительную боль.

У меня заломило зубы.

— Достаточно, — сказала Хеллер.

Ева не услышала.

Потом камень под её ладонью потемнел.

Снаружи стало тихо.

— Нет, — сказала она. — Подожди.

Я почувствовал отдаление.

Оно было похоже на то, как человек, которому слишком много раз солгали, убирает руку со стола и перестаёт слушать. Я не мог объяснить, откуда знаю это.

— Алексей Павлович.

Ева смотрела на меня.

— Ему кажется, мы все такие.

Я хотел сказать, что это неправда.

Но передо мной стоял Вальдер. Не за стеклом — в собственной памяти. А рядом с ним я, спрашивающий, что подписать, чтобы Мишу вылечили.

Я открыл рот и не нашёл слов.

— Покажите, — сказала Ева.

***

Я положил руку рядом с её рукой.

Сначала ничего не вышло.

Я вспоминал мастерскую. Кривую занавеску. Жену. Старался выбрать правильное, хорошее.

Память послушно приносила мне вещи, которыми можно гордиться.

Чужое присутствие оставалось далеко.

Потом я увидел больничную дверь.

За ней умирала Марина. Я стоял в коридоре и сердился на неё за то, что она уходит. Этого я не рассказывал никому. Ни дочери, ни себе.

Мне хотелось, чтобы кто-нибудь другой вошёл вместо меня.

Дальше было хуже.

Молодой ученик, которому я не дал сложную работу, потому что боялся, что он справится лучше. Лида, говорящая по телефону, а я слушаю вполуха и думаю о заказе. Вальдер протягивает договор. И то мгновение, когда я почти ненавидел незнакомых людей за стеклом за то, что они мешают мне спасти своего ребёнка.

Я отдёрнул руку.

Ева удержала за рукав.

Не заставила. Просто коснулась.

Я вернул ладонь.

Теперь я не выбирал.

Мишка держал парусник. Лида стояла за стеклом. Я слышал её: «Сейчас я понимаю».

И наконец — пустая машина у восточного выхода, в которую я не сел.

Всё это было во мне одновременно. Нельзя было оставить доброту и вычесть трусость.

Я ждал, что меня оттолкнут.

Вместо этого пришёл вопрос.

Не словами.

Но я понял.

«Ты тоже мог уйти?»

Я не сумел ни оправдаться, ни ответить красиво.

Просто вспомнил, как сильно хотел.

***

За дверью сломали замок.

Вальдер вошёл первым.

Ева уже не смотрела на меня.

Я почувствовал тёплую землю. Много чужих присутствий, прежде разрозненных, приблизились друг к другу. Между ними двигалось то, что я мог назвать только тревогой.

Где-то далеко человек поднял голову.

Потом другой.

Я увидел открытые двери, оставленные инструменты, испуганного мужчину, который всё повторял чьё-то имя, чтобы не забыть.

Его больше не звали к сеансу.

Его спросили, где остальные.

Ева разжала пальцы.

— Нашли? — спросил я.

Она не ответила.

Вальдер подхватил её прежде, чем я понял, что она падает.

Хеллер отстранила его и опустилась рядом.

Я всё ещё держал ладонь на столе.

Потом издалека пришло:

«Мы будем искать».

Я убрал руку.

На коже остался маленький тёмный след, будто я долго держал мокрый камень.

Совместно с Ильей Игоревичем Разумовым