Запах мысли 8

Алексей

Папка называлась «Повторные обращения».

Ничего страшного в таком названии нет. У зубного тоже бывают повторные обращения. Я бы открыл, проверил, что файлы читаются, и пошёл дальше.

Но первая фамилия была Костин.

Я даже откинулся на спинку.

Ну конечно. Можно теперь посмотреть, что там случилось. Один раз, чтобы перестать придумывать.

На экране появилась малая комната. Два кресла, стол, край окна. Костин вошёл, сел, встал, опять сел.

— Я утром проснулся и не понял, зачем согласился.

Голос Вельямина шёл из-за кадра:

— Вы перечитали договор?

— Да.

— Там что-нибудь не так?

— Там всё так.

— Тогда что?

Костин смотрел себе на колени.

Я знал это выражение. Видел его, когда он вернулся за вещью, которой не оставлял.

Человек помнит, что хотел что-то сказать. А что — не может найти.

***

Я посмотрел дату.

Запись была сделана до моего появления в доме.

Значит, всё это происходило раньше. Снова и снова. Он приходил, соглашался, уходил, возвращался и спрашивал, почему согласился.

Рядом лежала карточка.

«Поиск подтверждения у супруги».

Ниже:

«Самостоятельное обсуждение до стабилизации решения нежелательно».

Я прочёл несколько раз.

Очень хотелось найти другое значение. Буквально какое угодно. Может, жена и правда мешала. Может, специалист лучше знает.

Потом вспомнил, как Костин показывал мне телефон.

Рука у него дрожала.

Я убрал карточку с экрана, словно мне стало стыдно перед ним.

***

Марину нашёл не сразу.

Папки были подписаны фамилиями, а я привык к имени и отчеству. Дурацкая задержка на несколько секунд: сам собирал о человеке сведения и теперь не узнавал её без фотографии.

На первой записи она была злая.

Это меня удивило.

Не уставшая, не виноватая — злая. Сидела прямо и просила не говорить, что время лечит. Вельямин ответил, что не станет.

Потом она плакала.

Я снял наушники.

Посидел, глядя на беззвучно движущееся лицо.

В обычной жизни, увидев человека в таком состоянии, я бы вышел. Даже если дверь была открыта. А тут сидел и щёлкал по полоске времени, выбирая, что посмотреть дальше.

Надел наушники обратно.

***

Дальше было хуже.

Не сразу. Сперва Марина улыбалась, рассказывала, что спала, съездила на работу, купила продукты и впервые не забыла их в багажнике.

Потом спрашивала, стоит ли ехать к родителям.

Потом — можно ли отменить встречу.

Потом — что делать, если ей хочется отменить, а сразу после этого становится страшно.

Вельямин ни разу не сказал: нельзя.

Наоборот.

«Конечно».

«Вы сами решаете».

«Давайте поймём, чего именно вы боитесь».

К концу одной записи она уже извинялась за то, что хотела пропустить неделю.

Я досмотрел до момента, когда она сама спросила, в какое время приезжать.

Выключил.

***

В карточке было про последний звонок мужа.

Я узнал эту подробность раньше, чем успел решить, хочу ли знать. Строчка короткая. Глаз пробежал — и всё, теперь у тебя чужое самое страшное.

Рядом стояли обозначения составов.

Такие же цифры я видел на флаконах у Аллы.

Сухие яблоки.

Тёплая ткань.

Запах старого деревянного шкафа, от которого почему-то хотелось перестать торопиться.

Я открыл заметки.

Половину не понял. Научные слова вперемешку с обыкновенными, схемы, ссылки на встречи. Где-то он сам себе возражал, потом зачёркивал, потом возвращался к тому же.

Это не было инструкцией «нажми сюда — человек твой».

Если бы было, я бы, наверное, испугался меньше. Нашёл бы хитрость, которую можно отключить.

Здесь были годы.

Люди.

Пометки, когда кто-то начинал говорить охотнее, когда легче соглашался, когда сомневался уже после ухода.

Я поймал себя на том, что читаю внимательно, с настоящим интересом.

И отодвинул кресло.

***

Алла заглянула перед уходом.

— Чай будешь?

Я посмотрел на её руки.

На чайник.

Она заметила.

— Что?

— Нет. Спасибо.

— Еда в холодильнике.

Я кивнул.

Она ещё немного постояла у двери.

— Ты только копии не потеряй.

И ушла.

Я долго не мог понять, предупредила она меня или просто сказала про работу.

До сих пор не уверен.

***

Собственную запись узнал по воде.

Ещё ни одного слова не было. Только плеск, ложка о край котелка. Я уже знал, где это.

Потом Вельямин спросил:

— А у тебя?

Мой голос ответил:

— У меня сапоги.

Я снял наушники так резко, что зацепил проводом чашку.

Чай разлился под клавиатуру.

Первые секунды я вытирал стол. Совершенно серьёзно. Стоял с салфетками, поднимал клавиатуру и думал: только бы не замкнуло, сейчас же всё работало.

Потом сел.

Он меня записывал.

У озера.

Когда я рассказывал об отце.

***

Карточка на меня была короткая.

Армия. Гараж. Братья.

«Потребность в признании».

Можете смеяться, но первое, что я почувствовал, — обиду на это слово. Как будто я не учился, не работал, не чинил его чёртов компьютер. Просто потребность у меня была, и он её обнаружил.

Внизу — свежая пометка.

После субботы.

«Первое самостоятельное применение».

И ещё:

«Нравственное оправдание — восстановление справедливости».

Я смотрел на экран, а перед глазами стоял Борис с раскрытой ладонью.

Ключи я уже забрал.

Он всё ещё держал руку.

***

Запись нашего разговора была тут же.

— Мне понравилось, — сказал я.

Вельямин спросил что.

— Что он меня слушает.

Это я помнил. Помнил даже, как сидел, куда смотрел.

А потом он спросил:

— Чего хочешь дальше?

Я ждал ответа.

Будто не знал человека, который сейчас должен заговорить.

Тот сказал:

— Чтобы он понял, что без меня не справится.

Я остановил запись.

Потом включил заново.

Фраза осталась прежней.

Можно было склеить голос. Можно было собрать слова из другого разговора. Я про это знал достаточно, чтобы немедленно ухватиться за объяснение.

Но до него была секунда.

За эту секунду я успел подумать: да, хотел.

***

Когда зазвонил телефон, меня тряхнуло так, будто кто-то положил руку на плечо.

Вельямин.

Первый раз не взял.

На второй ответил. Соврал про наушники, пообещал закрыть дом. Он сказал поесть.

Я пошёл на кухню.

Алла оставила рыбу с картошкой. Отломил хлеб — и вдруг не смог поднести ко рту.

Теперь всё могло что-нибудь означать.

Мыло в ванной.

Чай.

Запах куртки, оставленной возле кабинета.

Я стоял с хлебом и чувствовал, как меня мутит от собственного голода.

***

Архив сохранил целиком.

Не потому, что сразу стал храбрым. Мне казалось: пока я могу снова открыть и проверить, это ещё не окончательно случилось.

Скопировал.

Проверил.

Проверил ещё раз.

На листе написал, что сделал, включая личные материалы. Очень ровным почерком. Так всегда бывало перед экзаменом, к которому не готов: старался хотя бы фамилию написать красиво.

Дома Борис сразу понял, что что-то не так.

Спросил, не заболел ли.

Я сказал нет.

Он постоял у двери, потом вошёл.

— Ты мне в субботу ничего не давал?

Я не понял.

— Таблетку какую-нибудь. В чай.

Я чуть не заорал.

Потом увидел, что брат ждёт ответа всерьёз.

— Нет.

Он кивнул. Но не ушёл.

***

Рассказал я мало.

Столько, чтобы признаться и не произнести самого страшного. Как человек, который показывает вмятину на машине, старательно закрывая собой разбитую фару.

Про Вельямина.

Про обучение.

Про комнату.

Борис слушал, сжав руки.

— На мне попробовал?

Я кивнул.

Он поднялся.

Я тоже.

— Я не знал, что…

Брат поднял ладонь.

Не замахнулся. Просто велел замолчать.

И вышел.

***

Сапоги стояли возле шкафа.

Я взял левый, сунул руку внутрь. Холодная резина, газета на дне. Отец всегда подкладывал, чтобы сапоги за зиму не слипались.

Прижал к коленям.

Очень хотелось, чтобы стало легче.

Ничего.

Просто сижу взрослый человек с сапогом, а за стеной старший брат объясняет жене, почему у него трясутся руки.

***

Ольга позвонила в час сорок.

Сестра Марины. Я всё-таки сохранил номер.

— У вас записка осталась?

— Да.

— Сама? Не фотография?

Я полез в сумку.

— Сама.

В трубке что-то зашуршало.

Потом Маринин голос:

— Можете приехать?

Я посмотрел на дверь.

— Сейчас?

— Да.

Борис стоял в коридоре. Видимо, услышал звонок. Смотрел на меня, уже одевая куртку.

Марина назвала адрес.

Я записал.

Потом она сказала:

— Если я ещё позвоню и скажу, что не надо…

Борис протянул мне ручку. Моя перестала писать.

— Я уже еду, — ответил я.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым