Жизнь взаймы 18 эпилог

Из воспоминаний Даниила Левина. Десять лет спустя.

Я почти не помню, как умер дедушка.

Вернее, помню всё, что произошло потом.

Но сам тот день словно кто-то вынул из моей памяти.

Помню маму.

Она сидела возле моей кровати.

Плакала.

Думала, что я сплю.

Помню доктора Лазарева.

Он приходил каждый день.

Садился рядом.

Задавал вопросы.

Проверял какие-то показатели.

И никогда не обещал, что я обязательно выздоровею.

Наверное, именно поэтому я ему верил.

Потом стало легче.

Не сразу.

Не чудом.

Не так, как бывает в красивых историях, где человек утром просыпается здоровым и немедленно начинает новую жизнь.

Я долго болел.

Много месяцев почти не выходил из дома.

Иногда чувствовал себя стариком.

Иногда — обыкновенным мальчишкой.

И самым странным было то, что я постепенно снова начал ощущать время.

Сначала отдельные часы.

Потом дни.

Потом недели.

Однажды я проснулся утром и понял, что до моего дня рождения ещё целых два месяца.

Два!

Меня вдруг охватила такая радость, что я заплакал.

Мама прибежала.

Испугалась.

Спросила, что случилось.

А я смеялся и плакал одновременно.

Потому что впервые за много лет два месяца снова показались мне огромным сроком.

Мама долго не давала мне дедушкино письмо.

Говорила, что я ещё не готов.

Возможно, она была права.

Я получил его в восемнадцать лет.

Прочитал.

Потом ещё раз.

И ещё.

На последних строках пришлось остановиться.

Не потому, что я плакал.

Потому что вдруг понял, о чём он хотел мне сказать.

Всю жизнь дедушка пытался продлить время.

А я хотел, чтобы он просто проводил его со мной.

Мы оба мечтали об одном.

Но совершенно по-разному.

После его смерти клинику закрыли.

Исследования продолжались.

Появились новые комиссии.

Новые статьи.

Новые споры.

Кто-то называл дедушку величайшим учёным столетия.

Кто-то обвинял в трагической самонадеянности.

Некоторые требовали уничтожить все материалы.

Другие настаивали, что человечество не должно отказываться от открытия из-за ошибок его создателя.

Я не участвовал в этих спорах.

Я вообще долго не мог читать о дедушке.

Потому что всякий раз на фотографиях видел незнакомого человека.

Великого учёного.

Профессора.

Создателя «Хроноса».

А я помнил другого.

Старика, который позволял мне ездить у себя на спине.

Покупал мороженое.

Рассказывал истории.

Смешно сердился, когда проигрывал в шахматы.

И однажды целых три дня объяснял мне, почему среда никак не может наступить раньше вторника.

С возрастом я начал понимать, что дедушка не был святым.

Он ошибался.

Иногда ужасно.

Был самоуверенным.

Не всегда слушал других.

Слишком верил в собственный ум.

И слишком часто забывал о людях, ради которых, как ему казалось, работал.

Я знаю, что его открытия причинили страдания.

И нельзя сделать вид, будто последняя процедура всё исправила.

Не исправила.

Остались другие дети.

Другие семьи.

Люди, которые потеряли годы.

И те, кто получил их, не зная цены.

Я не хочу оправдывать дедушку только потому, что он пожертвовал собой ради меня.

Но и судить его так, словно я никогда не совершал ошибок, не могу.

Наверное, любовь вообще не имеет ничего общего с оправданием.

Ты просто знаешь человека.

Знаешь его слабости.

Его страхи.

Его глупость.

И всё равно любишь.

Мне исполнилось двадцать четыре года, когда я снова приехал на тот берег.

Тот самый.

Где когда-то строил замок из песка.

Со мной была Аня.

Мы познакомились в университете.

Она училась на архитектурном факультете.

Я — на медицинском.

Однажды она спросила, почему я решил стать врачом.

Я ответил, что в нашей семье это наследственное заболевание.

Она рассмеялась.

Потом узнала историю дедушки.

И больше никогда не шутила об этом.

Мы собирались пожениться.

Аня ждала ребёнка.

Врачи сказали, что будет мальчик.

Она хотела назвать его Мишей.

Я долго отказывался.

Не потому, что не любил деда.

Наоборот.

Мне казалось несправедливым давать ребёнку имя человека, с которым связано столько боли.

Но однажды я понял, что имя не обязано быть памятником.

Оно может быть просто именем.

И новый человек имеет право прожить собственную жизнь.

Даже если его зовут так же, как великого учёного, однажды совершившего страшную ошибку.

Мы сидели на берегу.

Солнце медленно опускалось к горизонту.

Аня положила голову мне на плечо.

— О чём думаешь?

Я улыбнулся.

— О дедушке.

— Скучаешь?

— Очень.

Она взяла меня за руку.

Мы молчали.

Потом я сказал:

— Знаешь, мне кажется, он всю жизнь боялся не успеть.

— Что именно?

Я задумался.

— Не знаю. Наверное, всё.

Аня улыбнулась.

— А ты?

— Что я?

— Ты боишься?

Я посмотрел на море.

Волны тихо набегали на песок.

За горизонтом медленно исчезало солнце.

Мне вдруг вспомнился тот давний день.

Полосатый зонт.

Красная лопатка.

Дедушка, который что-то записывал в блокнот.

И маленький мальчик, совершенно уверенный, что три дня до Диснейленда — это целая вечность.

— Знаешь, — ответил я, — иногда боюсь.

— Чего?

Я погладил её живот.

— Что не успею увидеть, как он вырастет.

Аня посмотрела на меня.

Потом осторожно прижала мою руку к себе.

— Тогда не торопись.

И вдруг я понял, что именно эти слова дедушка пытался сказать мне в своём последнем письме.

Не торопись.

На обратном пути мы проходили мимо небольшой площадки.

Там играли дети.

Один мальчик, лет пяти, сидел на ступеньках и плакал.

Рядом стоял отец.

— Ну перестань, — говорил он. — Всего три дня осталось!

— Это очень долго! — рыдал мальчик.

Я остановился.

Отец беспомощно посмотрел на меня.

— Представляете, в среду едем в парк аттракционов. А он уже всю душу вымотал!

Я присел перед мальчиком.

— Как тебя зовут?

— Миша.

Я вздрогнул.

Потом улыбнулся.

— А почему плачешь, Миша?

— Потому что среда никогда не наступит!

Я посмотрел на него.

На маленькие руки.

На мокрые от слёз щёки.

На огромные глаза, в которых отражался весь мир.

И вдруг почувствовал такую нежность, что мне стало трудно говорить.

— Миша, — сказал я, — знаешь, тебе очень повезло.

Он перестал плакать.

— Почему?

— Потому что для тебя три дня — это целая вечность.

Мальчик нахмурился.

— А что тут хорошего?

Я улыбнулся.

— Когда-нибудь поймёшь.

Он посмотрел на меня с тем особенным недоверием, с каким дети смотрят на взрослых, произносящих совершенно бессмысленные вещи.

А потом снова побежал играть.

Вечером, вернувшись домой, я достал дедушкино письмо.

Перечитал.

Положил рядом его старые очки.

И впервые за много лет не заплакал.

Мне было грустно.

Очень.

Но грусть оказалась светлой.

Наверное, именно так и должна выглядеть настоящая память.

Не бесконечное желание вернуть прошлое.

А благодарность за то, что оно было.

Сейчас нашему сыну три года.

Его зовут Михаил.

Он ещё не знает, кем был его прадедушка.

Не знает о великом открытии.

О страшной ошибке.

О том, почему взрослые иногда плачут, когда слышат слово «среда».

И я не собираюсь рассказывать ему об этом слишком рано.

Пусть сначала проживёт собственное детство.

Со всеми его маленькими трагедиями.

С разбитыми коленками.

С потерянными игрушками.

С ожиданием дня рождения.

С бесконечными летними днями.

И обязательно с тем особенным счастьем, которое взрослые почему-то называют нетерпением.

Вчера вечером он спросил:

— Папа, а завтра мы пойдём кормить уток?

— Пойдём.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он задумался.

— А завтра скоро?

Я посмотрел на него.

И вдруг услышал голос дедушки.

Не из прошлого.

Не из сна.

Просто вспомнил.

«Данечка, время всё равно пройдёт».

Я улыбнулся.

Взял сына на руки.

И сказал:

— Нет, Мишенька. Не очень скоро.

Он нахмурился.

— Почему?

Я обнял его.

— Потому что впереди у нас ещё целый вечер.

Он подумал.

Потом спросил:

— А что мы будем делать?

Я посмотрел на часы.

Было половина седьмого.

На столе лежали рабочие бумаги.

Завтра предстоял трудный день.

Меня ждали пациенты.

Звонки.

Совещания.

Незаконченная статья.

Обычно я сказал бы, что мне нужно поработать.

Что мы обязательно поиграем завтра.

Или послезавтра.

Или когда-нибудь потом.

Но вместо этого закрыл компьютер.

Положил телефон экраном вниз.

И спросил:

— А ты что хочешь?

Миша сразу оживился.

— Давай построим замок!

— Из чего?

— Из всего!

Я рассмеялся.

— Хорошо.

Он протянул мне руку.

Маленькую.

Тёплую.

С липкими от варенья пальцами.

И мы пошли строить замок.

Я не знаю, сколько проживу.

И не хочу знать.

Мне не нужны дополнительные годы, купленные неизвестно какой ценой.

Я хочу прожить те, что у меня есть.

И однажды, когда Миша станет взрослым, пусть он вспомнит не мои научные достижения.

Не деньги.

Не статьи.

И даже не то, каким хорошим врачом я пытался быть.

Пусть вспомнит один обыкновенный вечер.

Когда ему было три года.

Когда он хотел построить замок.

А отец, у которого было очень много важных дел, вдруг сказал:

«Хорошо. Давай».

И пришёл.

Иногда я думаю, что дедушка всё-таки совершил величайшее открытие в истории человечества.

Только совсем не то, за которое ему вручали награды.

Он хотел научить людей жить дольше.

А научил меня другому.

Жить — не значит иметь много времени.

Жить — значит быть рядом, пока оно у нас есть.

И если когда-нибудь мне предложат прожить ещё сто лет, но за это придётся отдать хотя бы один вечер из детства моего сына, я отвечу «нет».

Потому что знаю цену такого подарка.

И потому что больше не хочу жить взаймы.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым