Сценарий

В этой квартире стоял запах застоявшейся мочи, дешевого порошка и старой кожи. Тяжелый, сладковатый, липкий запах, который оседал на занавесках и забивался под ногти. Запах тела, которое слишком долго терли влажной тряпкой.

Свет пробивался сквозь пожелтевшие от никотина и времени жалюзи. Он был тусклым, серым, как вода, в которой помыли кисть. Лучи ложились на вытертый ковролин цвета засохшей крови, на горы грязной посуды в раковине, на немытую чашку с остатками чая, в которой уже образовалась пленка. В углу стоял старый шкаф с отвалившейся дверцей, из которого торчали стопки пожелтевших бумаг, старые коробки и какие-то пыльные безделушки, которые никто не трогал годами. На подоконнике лежал слой пыли, такой толстый, что на нем можно было писать пальцем. Кто-то когда-то написал там слово из трех букв, но оно уже давно стерлось.

Он сидел в кресле с продавленной сеткой. Кожа висела на костях, как мокрая простыня на веревке. Губы потрескались до мяса, а под глазами залегли тени такого цвета, будто кто-то щедро намазал их графитовой смазкой. Его руки лежали на подлокотниках, безвольные, как две тряпичные куклы, которые забыли убрать после игры. На коленях лежал старый плед, весь в катышках и пятнах.

Она стояла посреди комнаты с пластиковым стаканчиком воды и горстью белых таблеток. Под глазами у нее залегли темные круги, как у человека, который давно забыл, что такое спать по ночам. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались сальные пряди. Она смотрела на него, но взгляд был не сфокусирован, будто она смотрела сквозь него, в какую-то точку на стене, где когда-то висели обои, а теперь была только голая штукатурка.

— Ты опять не принял, — проговорила она. Слова выходили сухими, с трудом проталкиваясь сквозь пересохшее горло. — Я тебе налила воду. Ты даже не притронулся. Она уже, наверное, остыла.

— Убери это, — прохрипел он. Каждое слово выходило из него с усилием, будто он выкашливал песок. — И проветри тут. Я задыхаюсь. От тебя воняет хлоркой и этими твоими таблетками. Я ими уже дышу, понимаешь? Я ими писаю и кашляю.

Она подошла ближе. Шаги были тяжелыми. Она ставила ногу всей ступней, всей тяжестью своего тела, будто пытаясь продавить ковролин цвета засохшей крови до самого бетона.

— От меня воняет тем, чем я отмываю твою мочу, — сказала она, и голос сорвался на хрип. — Ты знаешь, сколько раз за сегодня я меняла тебе простыни? Три. Три раза, потому что ты не хочешь звать сиделку. Ты хочешь, чтобы это делала я. Чтобы я по уши в этом была.

— Я тебя не заставлял, — он отвернулся к окну, и кадык на его шее дернулся, будто он сглатывал что-то острое. — Могла бы уйти. Дверь открыта. Иди. Хоть сейчас. Я даже не встану, чтобы тебя проводить.

— Уйти? — она усмехнулась, но в этом звуке не было ничего веселого. Только воздух, выходящий из дырявых мехов. — Куда мне уходить? Я десять лет не видела, какого цвета небо без твоих дурацких занавесок. Я забыла, как пахнут духи. Я помню только твой пот и этот матрас.

Она подошла к комоду, на котором стоял ряд пластиковых баночек. Открыла верхний ящик, вытащила оттуда пачку взрослых подгузников. Пластик зашуршал, и этот звук показался оглушительным в тишине комнаты.

— Посмотри на это, — она сунула пачку ему под нос, так близко, что он почувствовал запах целлофана. — Ты знаешь, сколько это стоит? Я покупаю это тебе на свою пенсию. Потому что твои таблетки и уколы сожрали всё, что мы копили на старость. Мы копили на море, а тратим на твою мочу.

— Я не просил меня лечить, — тихо сказал он. — Ты могла оставить меня там. В больнице. Пусть бы они со мной возились.

— Оставить тебя там? — она швырнула пачку обратно в ящик, и он застрял, торча углом. — В коридоре, где ты лежал на каталке? Где твои ноги начали покрываться этими жуткими красными пятнами, потому что тебя никто не переворачивал? Я забрала тебя домой, потому что думала, что так будет лучше. Для тебя.

— Лучше, — он усмехнулся, и звук получился сухим, как треск ломающейся спички. — Ты забрала меня домой, чтобы было лучше тебе. Чтобы ты могла контролировать, как я умираю.
Она замерла. Медленно повернулась к нему. Ее лицо стало белым, как бумага.

— Ты думаешь, я хочу это контролировать? — прошептала она. — Ты думаешь, мне нравится смотреть, как ты превращаешься в это?

— А разве нет? — он смотрел на нее в упор. Его глаза были воспаленными, с лопнувшими сосудами. — Ты же не уходишь. Ты могла бы сдать меня в хоспис. Могла бы нанять сиделку и жить своей жизнью. Но ты здесь. Каждый день. С этой тряпкой. С этим запахом. Тебе нравится быть мученицей.

Она бросила стаканчик на пол. Вода разлилась по ковролину, темнея на нем, как кровь.

— Мученицей? — ее голос сорвался на крик. — Я мученица? Да я, ****ь, не сплю уже который год! Я забыла, когда я ела нормально! Я ем твои объедки, потому что мне некогда готовить! Я не помню, когда я последний раз смеялась! А ты сидишь здесь и говоришь мне, что я хочу это контролировать?!

Она замолчала. Крик оборвался так же резко, как и начался, оставив после себя только звенящую пустоту и тяжелое, свистящее дыхание. Она стояла, глядя на темное пятно на ковролине, и ее плечи медленно опускались, будто из нее выпустили воздух. Злость ушла, оставив после себя привычную, тупую усталость.

Она подошла к окну, взялась за край пыльной шторы и отдернула ее. Серый свет хлынул в комнату, обнажая каждую пылинку, каждый застарелый след на обоях. За стеклом шел снег. Медленный, тяжелый, он ложился на ржавые козырьки подъездов, на припаркованные машины, покрытые слоем грязной каши.

— Помнишь, как мы замерзали в той общаге? — тихо спросила она, не оборачиваясь. Голос стал другим — глухим, почти безразличным. — На втором курсе. Окна деревянные, щели с палец. Ты затыкал их газетами, а я воровала одеяла из прачечной.

Он медленно повернул голову. В его мутных глазах что-то дрогнуло, будто сквозь толщу грязной воды пробился слабый луч.

— Ты воровала не одеяла, — прохрипел он, и уголок его потрескавшихся губ едва заметно дернулся вверх. — Ты воровала простыни. И еще этот… как его… порошок. Синий. От которого все руки были в волдырях.

— Стиральный, — она усмехнулась, и в этот раз звук был почти живым. — Дешевый, самый. Я потом неделю чесалась. Думала, у меня кожа слезет. А ты говорил, что это ничего, что зато мы пахнем как люди.

— Мы и пахли, — сказал он. — Как люди. Как дешевый стиральный порошок и студенческая столовая. Суп из костей.

— Суп из костей, — повторила она. — И ты еще умудрялся доставать где-то вино. Помнишь, то самое, в пластиковых стаканчиках? Ты тогда сказал, что это лучшее вино в твоей жизни. И я поверила. Дура.

— Ты не поверила, — он с трудом сглотнул, и кадык дернулся на его высохшей шее. — Ты просто хотела, чтобы это было правдой.

Она обернулась к нему. В ее глазах, еще секунду назад полных лютой злобы, теперь стояли слезы. Они не текли, просто блестели на ресницах, как вода на стекле.

— Ты помнишь мою юбку? — вдруг спросила она. — Ту, короткую. Джинсовую. Которую ты ненавидел.

— Я ее не ненавидел, — ответил он. — Я ревновал. Когда ты шла в ней по коридору, все пацаны сворачивали шеи. А я шел сзади и чувствовал себя королем.

— Ты и был королем, — сказала она, и голос ее снова дрогнул. — У тебя были такие руки. Ты мог поднять меня на руки и нести до самого общежития. Через всю площадь. И тебе было плевать, кто смотрит. А теперь… — она осеклась, посмотрела на его иссохшие, синюшные руки, лежащие на подлокотниках, и отвернулась. — А теперь я не помню, когда ты в последний раз меня касался. Не чтобы поменять подгузник. А просто так.

Он молчал. И в этой тишине снова повис запах — тот самый, тяжелый, сладковатый, который невозможно было выветрить никакими открытыми окнами.

— Знаешь, что я иногда делаю? — вдруг сказала она, глядя в окно на падающий снег. — Я закрываю глаза. И представляю, что мы снова там. В той комнате. С газетами в окнах. Ты лежишь на продавленном диване, а я на полу, на матрасе. И я слышу, как ты дышишь. Ровно. Спокойно. Без этого хрипа. И я думаю: господи, если бы я знала тогда, что это будет длиться так недолго… — она замолчала, и ее плечи снова поникли. — Я бы, наверное, не тратила время на ссоры. На эти дурацкие упреки. На все это.
Она повернулась к нему.

— Почему ты тогда не сказал мне, что это будет так? — спросила она. — Что это закончится? Что ты превратишься в это? Я бы… я не знаю. Я бы все по-другому сделала.

Он открыл рот, чтобы ответить. Но вместо слов из его горла вырвался звук. Глухой, надрывный, будто внутри него что-то разорвалось. Кашель начался сухой, лающий, но быстро перешел в тяжелые, влажные спазмы. Его тело содрогалось в кресле, руки вцепились в подлокотники, а лицо побагровело.

Он кашлял долго. Казалось, что из него вытряхивают остатки жизни. А когда наконец затих, тяжело откинувшись на спинку кресла, она увидела, как он вытер рот тыльной стороной ладони.

На его губах осталась кровь. Темная, густая, она размазалась по трещинам на его потрескавшейся коже, как ржавчина по старому металлу.

Он посмотрел на свою руку. Потом на нее. В его глазах не было страха. Только та самая, знакомая ей до боли, усталая обреченность.

А в комнате снова повис запах. Теперь к нему примешивался новый оттенок. Металлический. Запах крови.

Она смотрела на кровь на его губах, и ее лицо снова начало каменеть. Слезы высохли так же быстро, как и появились.

— Ты опять курил, — сказала она. Голос был ровным, почти безжизненным. — Я же просила. Врач сказал, что нельзя. Твои легкие не выдержат. Я же прятала твои сигареты в шкафу на верхней полке. Как ты их достал?

Он ничего не ответил. Просто смотрел на нее, и его окровавленный рот кривился в чем-то похожем на усмешку.

— Ты думаешь, я не чувствую? — она подошла ближе, и ее ноздри раздулись. — Весь дом провонял этим дешевым табаком. Ты думаешь, я не знаю, что ты куришь в туалете, когда я ухожу в магазин? Ты думаешь, запах таблеток перебьет запах дыма?

Он по-прежнему молчал. Только кашлянул еще раз, коротко и сухо, и вытер рот.

И в этот момент запахи в комнате начали меняться. Запах застоявшейся мочи, старой кожи и хлорки — всё это вдруг отступило, будто кто-то невидимый распахнул невидимое окно. На смену пришли другие запахи. Свежие. Запах вымытого стекла, запах теплого паркета, запах чистых, только что выглаженных простыней. Запах духов. Легких, цветочных, почти забытых.
Она обернулась к окну.

За стеклом, сквозь которое только что шел снег, теперь было синее небо. Яркое, почти летнее. И солнце. Оно било прямо в комнату, заливая всё вокруг теплым, золотистым светом. Никаких пожелтевших жалюзи, никаких серых теней. Только свет.

Солнечный свет ложился на её лицо, и морщины под его лучами постепенно разглаживались. Плечи сами собой распрямились. Рука скользнула по волосам, и сальные пряди исчезли, уступив место мягким, ухоженным локонам.

В этом свете больше не было ни усталости, ни злобы. Только странное, почти безмятежное спокойствие.

Взгляд скользнул к старому креслу. В нём никого не было. Только продавленная сетка, хранившая форму давно исчезнувшего тела, и плед, сползший на пол бесформенной кучей.

Пустое кресло смотрело на неё, и в комнате снова начали сгущаться запахи. Свежий ветер из открытого окна уносил прочь вонь застоявшейся мочи и лекарств, оставляя после себя лишь горьковатый привкус озона и чистоты. За стеклом больше не было серого, заснеженного двора. Там простиралось бесконечное, пронзительно-синее небо, и солнце било в комнату с такой яростью, что на полу дрожали золотые прямоугольники.

В ней больше не было ни злобы, ни отчаяния. Только странное, почти безмятежное спокойствие. Как у актрисы, которая доиграла свой последний акт и теперь ждет, когда опустится занавес.

Она повернулась к тумбочке у стены. На ней стояла маленькая черная колонка с мигающим синим огоньком.

— Ну что? — произнесла она, и ее голос звучал гладко, чисто, без единой шероховатости. — Повторить сценарий. Версия «Он». Фаза «Агония».

Она подошла к колонке и коснулась пальцем холодного пластика.

— Пожалуйста, — добавила она тихо, и в этом слове не было ни просьбы, ни приказа. Только привычка. Как у человека, который каждый день ставит одну и ту же пластинку, зная наизусть каждую трещинку, каждую царапину, каждый вздох.

Синий огонек мигнул.

И комната снова наполнилась звуком. Тяжелым, влажным кашлем. Голосом умирающего человека, который откашливался кровью, чтобы через минуту начать всё сначала.