Запах мысли 11

Вельямин

Он был уже там.

Стоял у воды в тех самых сапогах, держал удочку. Не ловил — просто держал, как человек в очереди держит паспорт.

Я спустился, поставил сумку.

— Ну?

— Что?

— Клюёт?

— Не пробовал.

Очень содержательно начинали.

Я разложил стул. Второй предложил ему. Алексей покачал головой.

Вот этого я и боялся: приехал не поговорить, а сыграть разговор, который заранее сочинил. В таком разговоре тебе отведено место, и всякая попытка сесть иначе вызывает раздражение.

Впрочем, можно подумать, я сам так не делал.

Солнца не было. Вода серая, камыш трётся о камыш. Я вдруг пожалел, что не остался дома.

***

— Я записываю, — сказал он.

Я кивнул.

— Правильно.

Лёша посмотрел на меня с досадой.

Опять не тот ответ.

Я снял куртку, положил на колени. Очень хотелось достать термос. Но он стоял, и возиться с чаем под таким взглядом было неловко.

— Ты хочешь про архив?

— Не только.

Рассказал про Костина, документы, Аллу.

На Алле я не удержался:

— Давно с ней разговариваешь?

Он сразу это заметил.

Глаза изменились. Чуть-чуть. Человек только что нашёл место, где больно, и сам ещё не решил, радоваться ли.

Я узнал выражение.

— Так, — сказал я. — Давай дальше.

***

Он говорил, я отвечал.

Не всё, но многое было несправедливо. Костин действительно получил результат от переговоров. Марина действительно начала спать. Алексей действительно попросил у брата комнату, на которую имел право.

Только чем дольше я это объяснял, тем хуже выходило.

Потому что он спрашивал о другом.

Не почему людям бывало лучше.

Почему, когда становилось хуже, им снова требовался я.

Я посмотрел на воду.

— Человек может ко многому привязаться.

— Да. Вы на этом и зарабатывали.

Мне захотелось встать.

Закончить разговор. Объяснить, что мальчик ещё ничего не понимает, что судить чужую работу легче, чем сделать хоть что-нибудь своё.

Но в таком случае зачем я вообще сюда приехал?

— Ты тоже зарабатывал, — сказал я.

Алексей сжал удочку.

Вот так.

Сделал ему больно — и самому немедленно полегчало.

***

Он положил снасть на траву.

— Я деньги отдам.

— Кому?

— Разберёмся.

— Отлично. Тогда всё сразу станет…

Я остановился.

Лёша смотрел на меня.

Худой, упрямый, испуганный. Никакого особенно хитрого человека напротив не было. Мальчик, которому в первый раз хорошо заплатили. Я сам видел, как он смотрел на перевод.

И всё равно хотелось продолжить.

***

— Про премию Марине рассказал? — спросил я.

Он отвернулся.

Значит, рассказал. Не скрыл. Просто вспоминать неприятно.

Я не испытал удовольствия.

Но уже не мог вернуть вопрос.

В кармане у него что-то коротко щёлкнуло. Телефон.

— Я хочу вам кое-что дать послушать.

И тут я понял.

Даже успел сказать:

— Не надо.

***

Мой собственный голос оказался громче воды.

Старый. Сдавленный. Я его помнил хуже, чем думал.

За ним — женский:

— Не торопитесь. Назовите предмет.

Надежда Викторовна.

Хорошая женщина. Очень терпеливая. Я когда-то подарил ей часы, а она вернула: сказала, у них нельзя. Тогда обиделся страшно. Сейчас помню её руку, кладёт коробку обратно мне на колени.

Из телефона донеслось:

— Я знаю!

Я встал.

— Выключи.

Он держал аппарат перед собой. Не близко, не совал в лицо. Просто стоял и ждал, пока я пойму, как бывает другим.

Я понял.

Этого оказалось недостаточно, чтобы он выключил.

***

На записи ударила ладонь.

В правой руке у меня словно стянули проволоку.

Ничего нового. Так бывало от усталости, холода, злости. Я умел с этим справляться.

Нужно было спокойно сесть.

Или отойти.

Сказал:

— Хватит.

Слово вышло плохо.

Я увидел, что он это заметил.

Вот тогда испугался.

Не записи. Не того, что он выложит её куда-нибудь.

Лица человека, который только что обнаружил, что может заставить меня бояться.

***

Он выключил.

Я повернулся к сумке, хотел забрать вещи.

Помню куртку под ногой. Стул. Очень досадную мысль: сейчас ещё упаду, совсем будет красиво.

Потом берег поехал.

Я ударился боком о что-то жёсткое и оказался в воде.

Не было ни времени собраться, ни большого страха. Холод, грязь во рту, правая рука не держит, левая хватает траву вместе с землёй.

Идиотская глубина.

Сверху кажется — по колено.

А ноги опоры не находят.

***

Он схватил меня за ворот.

Я увидел его лицо совсем близко. Бледное, рот открыт, на подбородке грязная полоса.

— Держитесь!

Да держусь я, Господи.

Я вцепился в рукав и потянул. Лёша пошатнулся. Вода поднялась у него до груди.

Надо было отпустить.

Я понимал, что тяну его вниз.

И не отпускал.

Никакого сложного устройства человека в эту минуту не осталось. Только рука, за которую можно держаться.

***

На секунду он замер.

Смотрел на меня.

Я до сих пор не знаю, чего он тогда хотел. Может, просто испугался. Может, тоже рассчитывал, что сейчас я скажу что-нибудь важное.

Я готов был сказать всё.

Абсолютно.

Лишь бы он не разжал пальцы.

Вместо этого он закричал:

— Боря!

Сверху посыпалась земля.

***

Дальше помню клочками.

Лёша ругается.

Кто-то хватает его сзади.

Я всё время пытаюсь подняться и только мешаю. Под пальцами мокрая ткань. Совсем близко берег, можно упереться ладонью, но он опять уходит.

Потом меня волокут.

По глине, по траве, лицом почти вниз.

Я кашляю и никак не могу вдохнуть так, чтобы хватило.

Чужой голос:

— Сидите! Да куда вы опять…

Я перестаю вставать.

***

Его брат оказался крупнее, чем я представлял.

На правой руке сбитые костяшки, куртка перепачкана землёй. Звонил, объяснял, где мы находимся. На меня смотрел без всякого интереса.

Это почему-то задело.

Даже сейчас.

Лёша сидел неподалёку, в одном сапоге. Вторую ногу вытянул на траву. Ступня белая, на пальцах чёрный ил.

— Нога? — спросил я.

Он поднял голову.

— Что?

— Порезал?

— Нет.

Брат повернулся к нему.

— Болит?

Лёша покачал головой.

Я всё ещё пытался понять, куда делся второй сапог.

Потом увидел у самой воды разрезанное голенище.

Тёмная овальная заплата торчала боком, медленно уходя в грязь.

***

Мне очень хотелось сказать спасибо.

Простое слово. Я произносил его десятки раз в день. Водителю, Алле, официантам. Не всегда замечал, что говорю.

Здесь застряло.

Нужно было посмотреть на мальчика, которого я только что пытался загнать обратно в свою правоту, и признать, что без него я лежал бы сейчас лицом в воде.

Я сглотнул.

— Лёша.

Он смотрел на озеро.

— Архив…

Его брат опустил телефон.

Очень медленно.

— Сейчас не надо, — сказал он.

Не громко. Не угрожая.

Просто запретил.

Я замолчал.

***

Приехавший врач спросил фамилию.

Я назвал. Потом ещё раз: первый раз он не расслышал.

Осмотрели, измерили, велели ехать на проверку. Я начал было объяснять, что всё нормально, и увидел, как Лёша закрыл глаза.

Согласился.

Брат помог мне подняться. Я хотел опереться на него правой рукой, не получилось. Он молча подставил другую сторону.

У машины я обернулся.

Лёша стоял возле воды, держа оставшийся сапог. Босой ногой на холодной земле.

Я приоткрыл рот.

Он не смотрел.

Врач позвал.

Я сел.

***

В больнице выдали рубашку с чужого плеча. Мою одежду сложили в пакет. От неё пахло озером, тиной и чем-то железным.

Телефон лежал на столике.

Я взял его.

Нашёл Алексея.

Написал: «Спасибо».

Посмотрел.

Можно было добавить, что всё вышло глупо. Что нам обоим стоит успокоиться. Что человеческие отношения важнее ошибок.

Даже представил, как он читает.

Палец уже завис над клавиатурой.

Я положил телефон на столик.

Одно сообщение осталось неотправленным. Потом я взял аппарат снова и всё-таки нажал кнопку.

Только «спасибо».

Он не ответил.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым