И снится нам, снится нам... 11

Операция продолжалась почти весь день.

Сен сидела одна.

Никто не запрещал ей позвать кого-нибудь, но она не позвала. На коленях лежал телефон, которым она управляла слишком многим, чтобы теперь знать, кому звонить.

Матвей хотел подойти.

Лея спросила, хочет ли он на самом деле.

Он подумал.

— Пока нет.

Она кивнула.

Ему было необходимо узнать, что и так можно.

***

К вечеру хирург вышел.

Сказал, что орган работает. Ближайшие дни решающие, осложнения возможны. Перечислил их, не обещая больше, чем знал.

Сен слушала стоя.

Потом села и взяла врача за руку.

Тот позволил.

Матвей смотрел издалека.

Сердце у него билось быстро.

Собственное.

***

Они познакомились заново через неделю.

Больной был ещё слаб. Попросил поставить кресло Матвея ближе к кровати.

— Мама сказала, вы остались.

— Мне тоже помогали.

Тот посмотрел на его руки.

— Я не знаю, что вам сказать.

Матвей долго выбирал.

— Можно ничего.

Сначала это прозвучало грубо. Он хотел исправить, но другой Матвей вдруг улыбнулся.

— Спасибо.

Они поговорили о пустяках. О том, что в палате слишком тепло. О хлебе. О птицах, которых можно видеть из окна только утром.

Перед уходом больной спросил:

— Вы оставите имя?

Матвей обернулся.

— Оно уже моё.

Другой кивнул.

— Да.

***

Совет не ушёл в отставку в тот же день.

Сен не объявила, что ошибалась во всём. На закрытом слушании она утверждала, что действовала при отсутствии правового определения и в условиях угрозы человеческой жизни.

Юрист спросил, чьей.

Протокол сохранил паузу.

Позже её временно отстранили от руководства Службой непрерывности. Разбирательство продолжалось ещё долго.

Шестерых признали лицами, чьи жизнь и телесная неприкосновенность подлежат защите независимо от способа появления.

Формулировка была длинной.

Тим спросил:

— Теперь нас нельзя разбирать?

Юрист ответил:

— Нельзя.

Тим перечитал документ.

— Тогда хорошо.

***

Обеспечение назначили не сразу.

Первый счёт открылся у Веры. Она посмотрела на цифры и спросила, можно ли купить на них перевод Саара.

Рем покачал головой.

— Не надо меня покупать, — сказал Саар.

Вера покраснела.

— Я не тебя. Чтобы отпустили.

— Знаю.

Он сел рядом.

Объяснял долго. Их рабочие обязательства передавались вместе с обслуживаемыми секторами. Родившихся на Земле детей записывали в ту же систему. За свободное перемещение приходилось платить так, будто увольнялся не работник, а изымалась часть оборудования.

Шестеро слушали.

Павел смотрел в пол.

Вся его жизнь была устроена на том, что кто-то приходил, когда требовалось.

Ему не приходило в голову спрашивать, может ли этот кто-то не прийти.

***

Следующее дело начали не ради шестёрки.

Саар подписал заявление сам.

К нему присоединились другие садовники, работники водных уровней, сопровождающие грузов. Не все. Многие боялись потерять жильё, связь с детьми, медицинскую помощь.

Рем объяснял людям, почему недостаточно просто снять ошейники и открыть двери.

— Куда идти? На что жить? Как найти своих?

Нина записывала.

Егор помогал разбирать архив переводов.

Вера спорила с юристами, пока не научилась спрашивать точнее.

Сын Саара нашёлся в северном хозяйственном поясе. Был жив. После болезни плохо переносил нагрузку.

Первый разговор состоялся через экран.

Саар долго молчал, глядя на него.

Потом спросил, ест ли он.

Нина вышла из комнаты.

Слишком хорошо узнала этот вопрос.

***

Ошейник Саар снял спустя восемь месяцев.

До этого появились временные правила добровольного найма, право отказаться от перевода, независимая связь с семьёй. Судебные дела ещё шли. Некоторые работодатели обжаловали решения.

Застёжка не поддавалась.

Саар стоял перед зеркалом, пока Рем искал инструмент.

Матвей предложил помочь.

Садовник покачал головой.

Подождали.

Наконец замок открылся.

Саар положил тёмную полосу на стол и машинально провёл ладонью по шее.

Кожа под ней была светлее.

Он посмотрел на Павла.

— Вот теперь можно спросить, приду ли я завтра.

Павел сглотнул.

— Придёшь?

Саар подумал.

— После обеда.

***

Лея возвращалась в квартиру только за вещами.

Система предлагала восстановить прежний режим. Всё сохранилось: настройки света, архив снов, постоянный маршрут кресла.

Она открыла один старый сон.

Вокзал. Мужчина успевает к поезду.

Посмотрела начало.

Закрыла.

Не удалила.

Матвей ждал у двери и ничего не спрашивал.

Она сама сказала:

— Когда-нибудь, может быть, захочу.

Он кивнул.

Потом помог достать коробку с деревянными игрушками.

***

Олег прислал Асе сообщение.

Не просил прощения. Рассказал, что новая программа позволяет видеть снег во время пробуждения, и спросил, как она.

Ася написала ответ.

Стёрла.

Написала снова: «Мне бывает плохо. Но я живу здесь».

Отправила.

Потом пошла к Маре помогать людям после занятия. К концу дня у неё болели ноги и хотелось тишины.

Она села на ступеньку.

Посмотрела на небо.

Ей всё ещё не хватало Олега.

С этим ничего не получилось сделать быстро.

***

Матвей однажды предложил отключить в доме все голосовые подсказки.

Лея рассмеялась.

— А кресло я чем буду управлять, когда устану?

Он растерялся.

Она взяла его за руку.

— Не всё, что помогает, мешает жить.

Помощник включал ей питание, напоминал о лекарствах, поднимал кровать. Мара следила за нагрузкой. Иногда Лея на целый день оставалась в кресле, и Матвей больше не спрашивал, почему вчера могла, а сегодня нет.

Они ссорились.

Мирились не сразу.

В один вечер он ушёл в сад и сидел, пока не замёрз.

Вернулся.

Лея ждала у стола.

— Ты мог предупредить, — сказала она.

Он сел.

— Я думал, ты сама поймёшь.

Она посмотрела на него.

Потом оба засмеялись — устало, с облегчением.

Программы учли бы это раньше.

Им пришлось научиться самим.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым