В созвездии простобарана 2

 Семь точек, которые никуда не спешили


Самуил Абрамович Гольдберг не любил чудес.

Не потому, что был атеистом. С Богом у него сложились отношения вполне приличные: он не мешал Всевышнему заниматься своими делами, рассчитывая на ответную любезность.

Просто за тридцать лет работы экспертом Гольдберг убедился, что за большинством чудес скрываются либо ловкость рук, либо невнимательность свидетелей.

А иногда и то и другое, причём руки и свидетели принадлежали разным людям.

Поэтому, когда Мишка Баранов положил перед ним две прозрачные плёнки и сообщил, что подписи каким-то образом связаны со звёздным небом, Самуил Абрамович не удивился.

Он огорчился.

— Миша, — сказал он, — я всегда опасался, что ты слишком способный.

— А что плохого?

— Очень многое. Способный человек начинает с того, что замечает незаметное. Потом объясняет необъяснимое. А заканчивает, как правило, тем, что просит отдельный кабинет.

Он поднёс плёнки к свету.

— Ну, показывай свои небесные тела.

Мишка наложил одну плёнку на другую.

Семь чёрных точек совпали с семью звёздами.

— Видите?

— Вижу.

— И что скажете?

— Скажу, что в мире существует огромное количество точек. Особенно если их предварительно нарисовать.

— Но они же совпали!

— Миша, если взять достаточно много звёзд и достаточно много подписей, там не только семь точек совпадут. Там можно будет обнаружить силуэт начальника нашего управления с орденской планкой.

Мишка обиделся.

— Вы мне не верите.

— Я тебе верю. Я точкам не верю.

Гольдберг снял очки.

— Хочешь заниматься наукой — сначала придумай, как доказать, что ты ошибаешься. Если не придумаешь, будешь до пенсии доказывать свою правоту. Это гораздо приятнее, но значительно бесполезнее.

Он вернул плёнки.

— И не сиди до ночи. У тебя уже глаза такие, будто ты через них на Луну смотрел без скафандра.

Мишка ушёл домой, но не лёг спать.

В его комнате стояли письменный стол, диван, книжный шкаф и старый глобус, у которого потерялась Антарктида.

На стене висела карта звёздного неба.

Он купил её ещё школьником, заплатив деньги, предназначенные на новые кеды.

Мать тогда устроила скандал.

— Ты в чём ходить будешь?

— В старых.

— А если развалятся?

— Подошву приклею.

— А если отклеится?

— Опять приклею.

Мать посмотрела на карту.

— Хоть бы карту Москвы купил. Может, дорогу в институт нашёл бы.

Теперь Мишка стоял перед этой картой и внимательно рассматривал подпись.

Он всегда запоминал линии целиком.

Это было его преимуществом и одновременно недостатком: слишком хорошая память не позволяла ему забывать собственные ошибки.

Он начал отмечать крайние точки росчерка — верхние и нижние, самые левые и правые, места резкого изменения направления.

Затем соединил их в том порядке, в каком двигалось перо.

Получилась ломаная фигура, слегка напоминавшая созвездие.

Мишка повернул лист.

Потом положил боком.

Потом отодвинул.

Сходство исчезло.

Он придвинул обратно.

Появилось.

Интересно, подумал Мишка. Получается, я могу заставить подпись быть похожей на небо, если очень захочу.

Это открытие расстроило его больше, чем тройка по математике.

Впервые в жизни собственным глазам нельзя было полностью доверять.

Он достал чистую тетрадь.

На первой странице написал:

«НЕ ПОДГОНЯТЬ».

Подумал и добавил:

«ДАЖЕ ЕСЛИ ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ».

Следующие два месяца Мишка вёл двойную жизнь.

Днём он исследовал документы, составлял таблицы и помогал Самуилу Абрамовичу выявлять подделки.

Ночью собирал подписи.

Служебные материалы он оставлял в лаборатории: для личной затеи использовал открытые публикации, старые альбомы с автографами и образцы, полученные с разрешения знакомых.

Коллекция росла.

Он обзавёлся папками.

Потом картотекой.

Потом отдельным шкафом, который мать с первого дня невзлюбила.

— Опять бумаги?

— Мам, это исследование.

— Чего исследуешь?

— Подписи.

— Чьи?

— Разных людей.

— А зачем?

Мишка задумался.

— Пока не знаю.

Мать вздохнула.

— Вот хоть бы один раз ты занялся тем, зачем знаешь.

Однажды он попросил её расписаться.

Она взяла ручку и написала фамилию.

— Всё?

— Ещё раз.

— Зачем?

— Надо.

Она расписалась второй раз.

Потом третий.

На четвёртом стала злиться.

— Миша, у меня котлеты горят!

— Последний раз!

— Баранов! Ты когда женишься, жену мучай. Я уже своё отмучилась!

Он сложил четыре листка рядом.

Подписи немного отличались.

Но рисунок крайних точек оставался удивительно устойчивым.

Не точь-в-точь. Иногда линия поднималась выше, иногда ниже, петля становилась шире.

Но последовательность переломов сохранялась.

Как походка человека.

Можно идти медленно, быстро, в зимних сапогах, с тяжёлой сумкой — но всё равно оставаться собой.

Вот что надо искать, подумал Мишка. Не буквы. Движение.

В один из вечеров к нему зашёл школьный приятель Лёшка Климов.

Лёшка был человеком практическим, хотя ни одной практической профессии освоить толком не успел.

Он работал то на складе, то в автосервисе, то в каком-то объединении, название которого менялось чаще, чем его директор.

Зато Лёшка умел зарабатывать.

Это качество в конце восьмидесятых считалось подозрительным, но постепенно входило в моду.

— Ты чего всё пишешь? — спросил он, заглянув в тетрадь.

— Исследую.

— А деньги платят?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Интересно.

Лёшка посмотрел на друга с жалостью.

— Мишань, ты с детства неправильный. Тебе интересно то, за что не платят. А за что платят, тебе неинтересно.

Он взял один из листков.

— Это чья подпись?

— Твоя.

— А! Красивая?

— Нормальная.

— Нет, ты скажи. Я её сам придумал. Долго тренировался.

— Зачем?

— Чтобы солидно.

Мишка посмотрел на него.

— А ты уверен, что она на тебя похожа?

Лёшка рассмеялся.

— Мишань, она на меня и не должна быть похожа. Она на директора должна быть похожа. Я же расти собираюсь!

Первые настоящие результаты появились весной.

Мишка отобрал сто подписей людей, чьи биографии были ему известны, и начал сравнивать их со своими схемами.

У одной группы совпадали характерные верхние точки. У другой — последовательность нижних изгибов.

Однако едва он пытался сделать из этого вывод, обнаруживались исключения.

Казалось, каждая найденная закономерность немедленно приводила с собой двух свидетелей, готовых заявить, что ничего подобного не было.

Он перестал спать нормально.

За завтраком смотрел на ложку и мысленно превращал её изгиб в линию росчерка.

В троллейбусе рассматривал поручни.

На работе изучал подписи с таким выражением, будто подозревал их в личном заговоре.

Самуил Абрамович забеспокоился.

— Миша, ты влюбился?

— Нет.

— Жаль. Было бы гораздо проще.

— Почему?

— Потому что от любви иногда выздоравливают. А от великих открытий — редко.

Перелом произошёл не из-за подписи великого человека.

Не из-за Наполеона, Ленина или Пушкина.

Из-за трёх совершенно обыкновенных женщин.

Одна работала учительницей в Рязани.

Вторая — бухгалтером в Туле.

Третья — медсестрой в Подмосковье.

Их подписи имели удивительно похожую последовательность крайних точек.

Мишка начал проверять биографии.

Выяснилось, что все три вышли замуж примерно в одном возрасте.

У всех троих был один ребёнок.

У всех троих мужья рано ушли из семьи.

И все три женщины в зрелые годы переехали в другой город.

Мишка долго сидел неподвижно.

Совпадение, сказал он себе.

Потом открыл другую папку.

Нашёл две похожие подписи.

Проверил.

Снова совпали несколько важнейших событий.

Он закурил.

Хотя раньше почти не курил.

К утру пепельница была полна окурков, а на столе лежали тридцать семь карточек.

Из них двадцать девять удивительно укладывались в обнаруженные группы.

Восемь — нет.

Эти восемь раздражали его больше всех остальных.

Потому что стоило признать их, и стройная конструкция начинала шататься.

Мишка взял красный карандаш и написал на первой странице:

«ВОСЕМЬ НЕ ПОДХОДЯТ. ПОЧЕМУ?»

Потом долго смотрел на эту фразу.

И почувствовал странную радость.

Он уже не пытался доказать собственную правоту.

Он хотел понять, чего не знает.

Через неделю он показал результаты Гольдбергу.

Самуил Абрамович выслушал и не стал смеяться.

Это оказалось хуже.

Он внимательно посмотрел на таблицы.

— Миша, а ты уверен, что не выбираешь только удобные случаи?

— Я специально отмечаю неподходящие.

— А сколько их?

— Восемь из тридцати семи.

— Вот с них и начинай.

— Почему?

— Потому что двадцать девять могут тебя обманывать. А эти восемь, возможно, говорят правду.

Мишка опустил глаза.

— А вдруг я ошибся во всём?

— Тогда поздравляю.

— С чем?

— С тем, что ты всё-таки занимался исследованием, а не предсказанием погоды по больной коленке.

Гольдберг задумался.

— Есть у меня знакомый математик. Умный. Правда, противный.

— Почему противный?

— Потому что всегда считает. Даже когда люди просто хотят поговорить.

Он взял телефон.

— Пойдёшь к нему. Пускай проверит твои совпадения.

Математика звали Павел Маркович Вайнштейн.

Он жил возле Сокола, носил старомодные очки и терпеть не мог слово «очевидно».

— Очевидно, — говорил он, — это когда человек не знает, как доказать, но ему уже надоело объяснять.

Мишка принёс ему картотеку.

Вайнштейн листал бумаги около часа.

Потом спросил:

— А откуда вы берёте даты событий?

— Из биографий.

— А если дата неизвестна?

— Тогда не учитываю.

— Плохо.

— Почему?

— Потому что вы подбираете только то, что можно проверить. А неизвестное может вам всю картину испортить.

Мишка вздохнул.

— И что делать?

— Работать.

— Я и так работаю.

— Нет. Вы пока удивляетесь. Работать — это когда перестаёшь удивляться и начинаешь проверять.

Он закрыл папку.

— Знаете, молодой человек, мне не нравится ваша идея.

Мишка побледнел.

— Совсем?

— Совсем. Она напоминает мне астрологию, а я астрологию не люблю.

— Но…

— Не перебивайте. Однако кое-что меня заинтересовало.

Вайнштейн показал на таблицу.

— Ваш способ выделения характерных точек. Он достаточно определённый, чтобы его можно было проверить. Это уже что-то.

— Значит, вы мне поможете?

— Помогу вам попытаться доказать, что вы неправы.

Он улыбнулся.

— Если не получится — тогда поговорим.

Проверка длилась четыре месяца.

Вайнштейн придумал такую систему, при которой Мишка получал обезличенные подписи без сведений о владельцах.

Он должен был заранее распределить их по группам.

Лишь после этого открывались биографии.

В других испытаниях сведения перемешивали, меняли порядок карточек, добавляли случайные образцы.

Чаще всего Мишка терпел неудачу.

Иногда результаты выглядели обнадёживающе.

Павел Маркович каждый раз проверял их с выражением человека, у которого подозреваемый уже третий день не желает признаваться.

И только однажды случилось нечто странное.

Мишка получил сорок подписей незнакомых людей.

Он распределил их по семи группам и написал рядом с каждой предполагаемый характер жизненных событий.

Не точные даты.

Не конкретные профессии.

А повторяющиеся повороты: ранняя разлука, перемена места жительства, неожиданная потеря, долгий период спокойствия.

Вайнштейн проверил карточки.

Потом повторил проверку.

Потом ушёл на кухню и долго пил воду.

Вернувшись, он сказал:

— Михаил, а вы никогда не думали, что человеку иной раз вредно слишком хорошо смотреть?

— Почему?

— Потому что потом невозможно сделать вид, будто ничего не видел.

Он протянул таблицу.

— Сегодня у вас получилось значительно лучше случайного угадывания. Но это ещё ничего не доказывает. Возможно, мы пропустили какой-то обычный фактор.

— Какой?

— Если бы я знал, то давно бы нашёл.

Мишка почувствовал, как у него пересохло во рту.

— А если не пропустили?

Павел Маркович снял очки.

— Тогда, голубчик, нам придётся пересматривать гораздо больше, чем вашу картотеку.

В тот вечер Мишка возвращался домой пешком.

Стояла ранняя осень.

Ветер гонял по тротуару сухие листья.

В витрине магазина отражались фонари, прохожие, автобусная остановка и он сам — худой молодой человек с потёртым портфелем.

Мишка остановился.

В стекле отчётливо отражалась его правая рука.

Пальцы.

Запястье.

Рука, которой он столько лет писал, рисовал, исправлял чужие ошибки.

И вдруг ему пришла мысль.

Простая.

Настолько простая, что он даже испугался.

А моя подпись?

Он достал из портфеля блокнот.

Открыл чистую страницу.

Вынул ручку.

Поднёс к бумаге.

И остановился.

Что-то внутри него сопротивлялось.

Никакой разумной причины не было.

Он мог нарисовать звёздное небо по памяти.

Мог повторить сотни чужих росчерков.

Мог часами изучать чужие жизни.

Но сейчас ему вдруг показалось, что если поставить собственную подпись и правильно отметить её крайние точки, произойдёт что-то необратимое.

Словно он откроет письмо, которое давно лежит на почте, и узнает новость, после которой уже нельзя будет жить по-прежнему.

Глупости, подумал Мишка.

Он сделал первую линию.

Остановился.

Потом резко перечеркнул её.

Вырвал лист и смял.

В тот вечер он впервые не захотел смотреть.

Дома мать спросила:

— Миша, ты чего такой?

— Устал.

— На работе неприятности?

— Нет.

— Заболел?

— Нет.

Она внимательно посмотрела на сына.

— Тогда влюбился.

Мишка невольно улыбнулся.

— Мам, ну при чём здесь любовь?

— А при том, что всё остальное обычно на лице написано. А любовь — нет.

Он посмотрел на неё.

— Почему?

Мать пожала плечами.

— Потому что если бы было написано, никто бы не влюблялся.

Она ушла на кухню.

Мишка остался один.

Потом подошёл к окну.

Небо над Москвой было мутным, почти беззвёздным.

Но он знал, где находятся звёзды.

Мог указать каждую, даже если облака закрывали весь небосвод.

В детстве ему казалось, что звёзды пружинят под ногами.

Теперь впервые захотелось узнать, что находится под ними.

И выдержит ли эта невидимая дорога вес взрослого человека.


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым