В созвездии простобарана 4

Глава четвёртая. Человек, которому предсказали вторник
Есть люди, которым совершенно необходимо знать, что произойдёт завтра.

Обычно это люди, у которых сегодня всё хорошо.

Те, у кого сегодня плохо, гораздо охотнее согласились бы узнать, когда это наконец закончится.

Михаил Баранов принадлежал к третьей категории. Он хотел знать всё, но при этом очень надеялся, что некоторые вещи узнать ему не удастся.

С тех пор как он записал в тетради предположение о дате смерти, жизнь его заметно осложнилась.

Раньше чужие подписи напоминали ему маленькие дороги, петляющие по бумаге. Теперь каждая дорога вызывала подозрение: а не ведёт ли она к кладбищу?

Особенно неприятно было то, что кладбище, в отличие от других учреждений, никогда не страдало от недостатка посетителей.

Самуил Абрамович Гольдберг застал Мишку в лаборатории за необычным занятием.

Тот рассматривал фотографию подписи какого-то покойного профессора.

— Баранов, — сказал подполковник, — я давно хотел спросить: ты вообще домой уходишь?

— Ухожу.

— А когда?

— Вечером.

— А возвращаешься?

— Утром.

— Значит, всё-таки уходишь. Успокоил.

Он положил на стол бумажный пакет.

— Ешь. Там пирожки.

Мишка машинально взял пирожок.

— Самуил Абрамович, а вы хотели бы знать дату своей смерти?

Подполковник снял очки.

— Нет.

— Даже если бы это было возможно?

— Особенно если возможно.

— Почему?

Гольдберг посмотрел на молодого сотрудника.

— Потому что тогда все остальные дни превратились бы в ожидание одного.

Он сел.

— Вот представь: тебе сказали, что умрёшь во вторник. И что ты будешь делать?

— Зависит от того, какой вторник.

— Именно! Сначала будешь выяснять год. Потом месяц. Потом час. А когда узнаешь всё — начнёшь бояться календаря.

— Но ведь можно подготовиться.

— К чему?

Мишка промолчал.

— Понимаешь, — продолжил Гольдберг, — я люблю хорошие неожиданности и не очень люблю плохие. Но ещё меньше мне нравится жизнь, в которой неожиданностей вообще не осталось.

Он взял пирожок.

— И потом, Миша, если я заранее узнаю, когда умру, мне придётся сообщить об этом жене. А она обязательно заставит меня до указанной даты покрасить балкон.

Однако Мишка не отступал.

Он научился накладывать на свои подписи не только карты созвездий, но и временные шкалы. Для него это было совершенно естественно: звёзды существовали в пространстве, а рукописная линия разворачивалась во времени.

Он считал, что отдельные участки подписи соответствуют не годам, а поворотным событиям человеческой жизни.

Но никак не мог понять, почему одни события отражались острыми вершинами, а другие — почти незаметными изгибами.

Павел Маркович Вайнштейн, внимательно изучив очередные таблицы, сказал:

— Молодой человек, мне не нравится ваша теория.

— Вам никакая моя теория не нравится.

— Это неправда. Мне очень нравится теория, по которой вы наконец женитесь, обзаведётесь детьми и перестанете таскаться ко мне с чемоданом чужих автографов.

Мишка улыбнулся.

— А если серьёзно?

— Если серьёзно, то вы опять пытаетесь найти закономерность там, где люди задним числом придают смысл случайным событиям. Не забывайте об этом.

— Но совпадений всё больше!

— Совпадения, Михаил, похожи на грибы. Пока не научишься их различать, можно набрать полную корзину и отравить всю семью.

Он вынул из папки лист.

— Поэтому я придумал вам новое испытание.

— Какое?

— Живой человек. Абсолютно вам неизвестный. Его биографии вы не увидите. События будем проверять потом.

— И что я должен предсказать?

— Что сумеете. Только достаточно точно, чтобы потом нельзя было сказать, будто вы имели в виду нечто другое.

Он положил перед Мишкой конверт.

— И предупреждаю: никаких звонков, никаких знакомств, никаких наводящих вопросов. Подпись, дата её выполнения — и всё.

Мишка открыл конверт.

Внутри лежал маленький листок.

На нём стояла подпись.

Широкая, размашистая, с большим верхним крюком и странным росчерком, напоминавшим перевёрнутую цифру семь.

Мишка долго рассматривал её.

— Интересная.

— Чем?

— Человек очень торопится.

— Куда?

— Не знаю. Но как будто всё время опаздывает.

Вайнштейн усмехнулся.

— Это вы по характеру линии определили?

— Да.

— Или по собственной биографии?

— Павел Маркович, ну перестаньте.

— Хорошо, хорошо. Пишите.

Через три дня Мишка принёс результат.

Вайнштейн прочитал.

— «Резкая перемена профессионального положения. Потеря привычной среды. Вынужденная поездка. Опасность травмы». Вы серьёзно?

— Совершенно.

— В какие сроки?

— Примерно через полгода.

— Примерно?

— Плюс-минус месяц.

— Вот это мне уже нравится меньше.

— Почему?

— Потому что человек успеет дважды сходить в отпуск, сменить работу и упасть с лестницы, а вы потом скажете, что всё угадали.

Мишка рассердился.

— Хорошо. Записывайте: вторая половина мая.

— Какого года?

Мишка назвал год.

— Что-то ещё?

Он поколебался.

— Во вторник.

Вайнштейн поднял глаза.

— Какой вторник?

— Пока не могу сказать.

— А откуда знаете, что вторник?

Мишка сам не понимал.

Ему просто казалось, что одна из крайних точек подписи должна приходиться именно на этот день.

Павел Маркович смотрел на него.

— Вы хоть понимаете, что начинаете говорить как гадалка?

— Понимаю.

— И вас это не смущает?

— Очень.

Они оба замолчали.

Потом математик аккуратно вложил лист в конверт, заклеил его и расписался поперёк клапана.

— Ну что ж. Будем ждать вашего вторника.

Ждать оказалось мучительнее, чем работать.

Мишка впервые обнаружил, что время умеет двигаться с совершенно разной скоростью.

Когда он бродил по звёздам в детстве, ночь пролетала мгновенно.

Когда сидел за чертежами, часы исчезали незаметно.

А теперь дни тянулись так медленно, словно кто-то разлил по календарю густой столярный клей.

Он запрещал себе думать о человеке из конверта.

И поэтому думал исключительно о нём.

За завтраком.

На работе.

В троллейбусе.

Даже в очереди за колбасой, где у советского человека обычно оставалась лишь одна мысль — хватит или не хватит.

Однажды мать обнаружила его стоящим посреди кухни с пустой тарелкой.

— Миша, ты чего?

— Думаю.

— О чём?

— О вторнике.

— А что во вторник?

— Пока не знаю.

Мать посмотрела на календарь.

— Так сегодня четверг!

— Знаю.

— Ну и думай о четверге. У тебя носки рваные, а ты опять неизвестно где витаешь.

Предсказанный месяц наступил и прошёл.

Ничего не произошло.

По крайней мере, Павел Маркович не звонил.

Мишка сначала испытал облегчение.

Потом раздражение.

Потом стыд за раздражение.

Какое он имел право огорчаться оттого, что незнакомый человек не пострадал?

В начале июня он пришёл к Вайнштейну сам.

Дверь открыла жена математика, Лидия Иосифовна.

— А, Михаил. Проходите. Павел на кухне.

Она приблизилась и шепнула:

— Только вы его не сердите. Он третий день с какими-то цифрами разговаривает.

Мишка вошёл.

Павел Маркович сидел за столом.

Перед ним лежали бумаги.

Он выглядел плохо.

— Садитесь, — сказал математик.

— Что случилось?

Вайнштейн не ответил.

Достал конверт.

Тот самый.

Аккуратно вскрыл.

Положил рядом ещё один лист.

— Человек действительно сменил работу. Вынужденно.

Мишка почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— И?

— Уехал в командировку.

— Когда?

— В мае.

— А травма?

Вайнштейн снял очки.

— Получил.

— Серьёзную?

— Да.

Мишка посмотрел на лист.

— В какой день?

Павел Маркович долго молчал.

Потом сказал:

— Во вторник.

В комнате стало тихо.

За стеной Лидия Иосифовна звякала посудой.

Где-то на улице сигналила машина.

Всё это происходило так обыкновенно, что Мишке стало страшно.

— Как его зовут? — спросил он.

— А зачем вам?

— Я должен знать.

— Нет, Михаил. Вы должны сначала понять, что именно получилось. И насколько такой результат вероятен без всяких звёзд.

Мишка поднял глаза.

— Вы по-прежнему не верите?

— Я по-прежнему проверяю.

Павел Маркович помолчал.

— Но впервые мне очень хочется, чтобы вы оказались шарлатаном.

Имя человека Мишка всё-таки узнал.

Его звали Виктор Андреевич Лаптев.

Он работал инженером на крупном предприятии, был женат, имел двоих детей и увлекался фотографией.

Незадолго до поездки его перевели на другую должность. В мае он отправился в командировку и попал в автомобильную аварию.

Остался жив.

Но получил тяжёлую травму ноги.

Мишка долго рассматривал фотографию Виктора Андреевича.

Обычное лицо.

Немного усталые глаза.

Небольшие усы.

Человек как человек.

И вдруг Мишка почувствовал к нему странную нежность.

Ему захотелось сказать: «Виктор Андреевич, я вас предупреждал».

Но он никого не предупреждал.

Он просто сидел за столом, изучал чужие линии и ждал вторника.

А во вторник человек ехал по дороге.

Может быть, думал о жене.

Может быть, ругал начальство.

Может быть, мечтал скорее вернуться домой.

И ничего не знал о том, что где-то в Москве незнакомый молодой человек уже несколько месяцев тревожится из-за его поездки.

В тот вечер Мишка впервые задумался: если однажды он сможет предсказать действительно страшное событие, имеет ли он право молчать?

Самуил Абрамович выслушал эту историю без прежних шуток.

— Значит, попал ваш человек в аварию.

— Да.

— И что теперь?

— Не знаю.

Гольдберг внимательно посмотрел на него.

— Миша, я вам одну вещь скажу. Только не обижайтесь.

— Не обижусь.

— У вас опасный талант.

— Почему?

— Потому что вы начинаете считать себя ответственным за вещи, которые от вас не зависят.

Мишка хотел возразить.

— А если зависят?

Подполковник вздохнул.

— Тогда ещё хуже.

Он прошёлся по кабинету.

— Вот, скажем, вы узнаете, что человек через месяц сломает ногу. Предупредите его. Он останется дома. Не сломает. А вместо этого поссорится с женой, разведётся и через десять лет будет вспоминать тот день как начало всех несчастий. Вы скажете, что спасли его?

Мишка молчал.

— Вот то-то и оно. Судьба — штука хитрая. С ней нельзя обращаться как с ведомостью выдачи зарплаты.

Он открыл ящик стола.

Достал фотографию молодой женщины.

— Это моя жена. Когда мы познакомились, я был уверен, что мы совершенно не подходим друг другу. У неё характер, знаете ли…

Он замялся.

— Сильный характер.

— И что?

— А ничего. Тридцать два года живём.

Гольдберг улыбнулся.

— Иногда думаю: если бы тогда кто-нибудь объяснил мне, сколько неприятностей меня ожидает, я бы, конечно, испугался. И лишился бы лучших тридцати двух лет своей жизни.

Вечером Мишка снова сидел перед чистым листом.

Он взял ручку.

Написал своё имя.

Потом фамилию.

И остановился.

Ему надо было только расписаться.

Один небольшой росчерк.

Движение, которое он совершал тысячи раз.

Он мог бы сделать это с закрытыми глазами.

Но сейчас рука словно не слушалась.

Мишка смотрел на бумагу.

Если всё действительно существует, если судьбы можно прочитать, значит, и моя там уже есть.

Он подумал о матери.

Об отце.

О Самуиле Абрамовиче.

О Лёшке Климове.

О незнакомом Викторе Лаптеве.

И вдруг ясно представил собственную жизнь в виде длинной узкой дороги.

Где-то впереди она обязательно обрывалась.

Вопрос был лишь в том, где.

Он положил ручку.

Не расписался.

Потом встал и подошёл к окну.

Над московскими крышами мерцала одна-единственная звезда.

Мишка узнал её сразу.

В детстве он часто использовал её как отправную точку для своих воображаемых путешествий.

Тогда он мог прыгать куда угодно.

Теперь боялся сделать первый шаг.

Через несколько дней ему позвонил Лёшка Климов.

— Мишань! Слушай, тут люди интересуются.

— Какие люди?

— Нормальные. Деловые.

— Чем интересуются?

— Ты там что-то по подписям определяешь?

— Ну.

— А можешь сказать, стоит ли с человеком работать?

— В каком смысле?

— Ну, надёжный он или нет. Не кинет?

Мишка нахмурился.

— Лёш, я не гадалка.

— А я разве говорю, что гадалка? Ты специалист!

— Это разные вещи.

— Конечно разные! Гадалка берёт три рубля, а ты можешь брать триста.

Мишка засмеялся.

— С ума сошёл.

— Это ты с ума сошёл. У тебя талант, а ты его бесплатно расходуешь. У нас сейчас люди за любую информацию платят.

— За какую?

— За полезную.

Лёшка помолчал.

— Слушай, Михаил. А ты вообще представляешь, сколько денег стоит знать, кому можно верить?

Мишка посмотрел на свои папки.

На таблицы.

На вырезки из книг.

На маленькие карточки с чужими подписями.

Впервые за долгие годы он задумался о том, что его странное увлечение может приносить деньги.

Эта мысль показалась ему неприятной.

Но не настолько, чтобы немедленно от неё отказаться.

— Ладно, — сказал он. — Приходи. Поговорим.

Лёшка обрадовался.

— Вот! Наконец-то! А то всё звёзды да звёзды. Пора и на земле пожить!

Он повесил трубку.

Мишка ещё некоторое время держал её в руке.

Потом посмотрел на ночное небо.

И подумал, что, возможно, земная жизнь действительно заслуживает большего внимания.

Он ещё не знал, что однажды заработает на своём открытии столько денег, что сможет купить почти всё.

Кроме спокойного сна.

И права не знать.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым