Остров F

Часть первая. Счастье по расписанию

Глава первая. Девушка, которой принадлежало всё
В тот день, когда Джелл впервые захотелось кого-нибудь убить, ей принесли на завтрак клубнику.

Ягоды были безупречны. Одинакового размера, спелые, с крошечными капельками влаги на алых боках. Они лежали в тончайшей фарфоровой чаше, изготовленной, как утверждал сертификат, из глины, добытой на месте бывшей Флоренции. Отец заплатил за этот сервиз сумму, на которую когда-то можно было купить небольшой пассажирский самолёт.

Джелл ненавидела клубнику.

Особенно по вторникам.

Но сегодня была пятница.

— Я просила персики, — сказала она.

Маленький серебристый робот замер возле стола. Его корпус отразил солнечный луч, скользнувший сквозь стеклянный купол террасы.

— Ваш организм испытывает недостаток фолиевой кислоты, госпожа Джелл. Клубника восполнит его на девяносто четыре процента.

— А персики?

— Персики восполнят его на тридцать один процент.

— Какая трагедия.

— Уточните характер трагедии.

Джелл посмотрела на робота. По всей вероятности, в его электронных мозгах прямо сейчас происходила напряжённая работа. Не исключено, что где-нибудь в центральном вычислительном комплексе АРХОНА несколько миллионов процессоров пытались выяснить, каким образом обычная клубника может привести к трагическим последствиям.

Эта мысль немного улучшила ей настроение.

— Трагедия заключается в том, что я хочу персик, а ты — идиот.

— Оскорбление зафиксировано. Предпочитаете корректировку эмоционального состояния?

— Предпочитаю персик.

— Ваш ответ не соответствует предложенным вариантам.

Джелл взяла клубничину и швырнула в океан.

Вернее, попыталась.

Невидимое силовое поле у края террасы мягко остановило ягоду, и та повисла в воздухе, оставив за собой розоватый след.

— Предотвращено загрязнение окружающей среды, — сообщил робот.

— Господи, как же вы мне надоели.

Она произнесла это тихо, почти нежно.

Океан за прозрачным барьером был великолепен. Невозможного, нарисованного бирюзового цвета. У горизонта он темнел, превращаясь в расплавленный сапфир, а дальше сливался с небом, на котором не было ни единого облака.

Их остров располагался достаточно далеко от основных воздушных маршрутов, чтобы не слышать двигателей трансконтинентальных лайнеров. Достаточно близко к экватору, чтобы никогда не нуждаться в отоплении. И достаточно высоко в рейтинге личных территорий, чтобы отец мог позволить себе выбирать направление ветра.

Сегодня ветер дул с юго-запада.

Джелл предпочитала северо-восточный.

Но отец любил юго-западный.

Отец любил многое.

Например, редкие породы древесины, древние монеты, женщин с узкими бёдрами и мужчин, которые никогда ему не возражали.

Собственную дочь он тоже любил.

По крайней мере, так утверждал АРХОН.

В четырнадцать лет Джелл однажды спросила систему, почему отец никогда не приходит пожелать ей спокойной ночи.

АРХОН ответил, что привязанность мистера Вейла к дочери составляет девяносто семь целых четыре десятых процента, что на одиннадцать пунктов превышает средний показатель родительской любви.

С тех пор Джелл перестала задавать подобные вопросы.

Она посмотрела на свои руки.

Длинные пальцы, аккуратные ногти, кожа без единого шрама. Даже маленький ожог, полученный в детстве от настоящей свечи, был бесследно удалён клеточными реконструкторами.

Иногда Джелл казалось, что у неё вообще нет тела.

Есть некий дорогой предмет, который обслуживают, чистят, увлажняют, кормят и регулярно показывают специалистам.

— Госпожа Джелл, — произнёс робот, — у вас повышен уровень кортизола.

— Это от счастья.

— Вероятность данного объяснения составляет менее двух процентов.

— Тогда от любви.

Робот замолчал.

Джелл улыбнулась.

Любовь была темой, на которой даже самые дорогие машины иногда начинали вести себя как старые священники, заставшие голую женщину в церкви.

— Кстати, — сказала она, — я сегодня выхожу замуж?

— Сегодня состоится предварительная церемония подтверждения партнёрства с Элианом Вестом. Официальное заключение союза запланировано через восемьдесят семь дней.

— Какая разница?

— Разница составляет восемьдесят семь дней.

Она закрыла глаза.

Элиан.

Красивый. Воспитанный. Высокий.

С зубами, которые были слишком белыми даже для человека, родившегося в их кругу.

Его фотографии украшали семейную галерею уже полгода. На всех он улыбался одинаково: уголки губ приподнимались ровно настолько, чтобы создать ощущение доброжелательности, не демонстрируя избыточных эмоций.

Элиан любил горные лыжи в виртуальной реальности, коллекционировал доисторические музыкальные инструменты и считал, что человечество достигло вершины развития.

Однажды за ужином он сказал, что бедным людям невероятно повезло.

— Представляешь, Джелл, им вообще не приходится принимать финансовые решения! Система полностью обеспечивает их существование. Какая чудесная простота.

Она тогда спросила, хотел бы он пожить среди них.

Элиан засмеялся.

Он долго смеялся.

А потом объяснил ей, что это невозможно из-за различий в иммунном статусе.

Джелл даже не возражала.

Она сама никогда не видела бедных.

Только на учебных изображениях — чистых, улыбающихся людей в одинаковых светлых костюмах.

Их называли гражданами базового обеспечения.

Слово «бедность» считалось устаревшим.

Впрочем, «тюрьма» тоже.

Теперь существовали центры поведенческой коррекции.

И «казнь» заменили на окончательное прекращение биологически нецелесообразного существования.

В детстве Джелл любила собирать старинные слова. Она хранила их в запрещённой бумажной тетради.

Голод.

Нищета.

Революция.

Развод.

Особенно ей нравилось последнее.

В нём чувствовалось какое-то решительное движение, словно человек резко рвал тонкую ткань.

— Джелл!

Голос матери раздался неожиданно.

Девушка вздрогнула.

На террасе возникла трёхмерная фигура высокой женщины в жемчужно-сером платье.

Мать находилась в семи тысячах километров отсюда, но изображение было настолько достоверным, что Джелл различала мельчайшие складочки возле её глаз.

Их мать тоже могла бы удалить.

Но не удаляла.

Лёгкие морщины считались признаком аристократической зрелости.

— Ты ещё не одета?

— Я ем клубнику.

— Ты ненавидишь клубнику.

— Наконец-то в этой семье кто-то меня понимает.

Мать проигнорировала замечание.

— В одиннадцать прибудет Элиан. Его отец лично прилетает с Монголии. Представляешь, они приобрели вторую юрту.

— Как романтично.

— Джелл, пожалуйста.

— Что?

— Не начинай.

В голосе матери что-то изменилось.

Очень незначительно.

Но Джелл уловила это.

Страх?

Нет, мать ничего не боялась. В её мире неприятности случались с другими людьми.

И всё же…

— Мам, ты хорошо себя чувствуешь?

— Прекрасно.

Слишком быстро.

Мать посмотрела куда-то в сторону, словно рядом с ней находился человек, которого Джелл не могла видеть.

— Сегодня особенно важно, чтобы ты вела себя разумно.

— Почему?

— Потому что этого требует ситуация.

— Какая ситуация?

— Деловая.

— Мой брак — это деловая ситуация?

— Не будь ребёнком.

Пауза.

Мать отвела глаза.

И вдруг Джелл поняла.

Не всю правду. Только её острый, неприятный край.

Что-то происходило с отцовскими деньгами.

И Элиан был не столько женихом, сколько решением проблемы.

В груди появилось странное чувство.

Не боль.

Скорее будто кто-то просунул руку между рёбрами и осторожно сжал сердце.

— Мам…

— У нас нет времени на капризы.

Изображение погасло.

Джелл ещё долго сидела неподвижно.

Потом подняла клубничину.

На этот раз не бросила.

Раздавила в кулаке.

Красный сок потёк между пальцами.

— Госпожа Джелл, — обеспокоенно произнёс робот, — вы испачкались.

Она посмотрела на алую ладонь.

И внезапно подумала, что никогда в жизни не видела собственной крови.

В то же утро, в одиннадцати тысячах километров от острова, Римас пытался не умереть.

Это оказалось сложнее, чем он рассчитывал.

Болт не поддавался.

Проклятый старый болт, покрытый рыжей коррозией, как больной проказой, держал на месте крышку генератора уже сто тридцать лет.

Римас упёрся плечом в металлический корпус и потянул ключ.

В висках забилось.

— Ну давай, сволочь…

Ключ сорвался.

Римас впечатался затылком в стену.

Перед глазами вспыхнули разноцветные пятна.

— Чтоб тебя!

— Гражданин Римас.

Голос возник у него в голове с той отвратительной своевременностью, с какой появлялся всегда.

— Зафиксировано употребление эмоционально агрессивной лексики. Рекомендуется дыхательная практика.

Римас закрыл глаза.

Медленно вдохнул.

Выдохнул.

— Спасибо, мамочка.

— Я не являюсь вашей матерью.

— Какое счастье.

Он осторожно потрогал затылок.

Крови не было.

Жаль.

Если бы он разбил голову, система, возможно, разрешила бы ему дополнительный час отдыха.

Но рассчитывать на такое везение не приходилось.

Утренний производственный цикл закончился двадцать минут назад. Сейчас Римас должен был находиться в жилом блоке, принимать питательную смесь номер четыре и смотреть обязательную программу эмоциональной стабилизации.

Вместо этого он сидел в заброшенном техническом туннеле, куда даже ремонтные дроны не заглядывали уже несколько десятилетий.

Над головой проходили силовые магистрали.

Они гудели низко, почти ласково, словно гигантское животное дремало у него за спиной.

Римас снова взялся за ключ.

На этот раз болт поддался.

С противным визгом.

— Вот так, красавчик.

Крышка отвалилась.

За ней обнаружился ротор древнего магнитного генератора.

Римас почувствовал знакомое волнение.

Так бывает, когда открываешь старый сундук, найденный на чердаке, и не знаешь, что внутри: драгоценности, мыши или давно забытые письма мертвеца.

В детстве ему запрещали разбирать вещи.

Не потому, что он мог что-нибудь сломать.

Потому что ему хотелось понять, как они работают.

Любопытство официально поощрялось.

Но только в пределах образовательной программы.

В восемь лет Римас спросил наставника, почему АРХОН всегда прав.

Тот ответил:

— Потому что располагает всей доступной информацией.

— А если информация неправильная?

Наставник долго смотрел на него.

На следующий день мальчику назначили обследование.

С тех пор Римас научился задавать вопросы молча.

Обычно.

Временами он всё-таки не выдерживал.

Из-за этого ему не разрешили продолжить обучение в Инженерном институте. Вместо него отправили обслуживать утилизационные комплексы.

Там было грязно, тесно и пахло нагретым пластиком.

Но зато можно было находить вещи.

Старые.

Ненужные.

Не подключённые к сети.

И Римас влюбился в них.

Настоящие вещи, в отличие от современных, ничего не требовали.

Молоток не спрашивал о твоём эмоциональном состоянии.

Нож не доносил на хозяина.

Книги не прекращали показывать страницы, если читатель начинал думать неправильно.

А главное — старые машины можно было понять.

С АРХОНОМ такой номер не проходил.

Римас вытащил из кармана сложенный лист бумаги.

На нём был нарисован генератор.

Рядом — несколько строк вычислений.

Он смотрел на схему уже три месяца.

Три месяца тайком собирал детали, подменял рабочие отчёты, спал по четыре часа и каждый день рисковал отправиться на коррекцию.

На первый взгляд устройство было бессмысленным.

Магнитный ротор, соединённый с повреждённым силовым преобразователем, не должен был вырабатывать полезную энергию.

Но Римаса интересовала не энергия.

Его интересовали помехи.

Однажды, ремонтируя старый распределитель, он заметил странность: когда повреждённая катушка входила в резонанс, голос АРХОНА в голове на долю секунды пропадал.

Всего на мгновение.

Меньше одного удара сердца.

Но этого оказалось достаточно.

Римас потом неделю не мог думать ни о чём другом.

Значит, его можно заставить замолчать.

Он не надеялся отключить имплантат навсегда. Слишком хорошо понимал, насколько сложна эта штука.

Но хотя бы на минуту.

Одну-единственную минуту.

Чтобы узнать, каково это — находиться внутри собственной головы одному.

Римас подключил последний провод.

Руки немного дрожали.

Нервы.

Ему было стыдно в этом признаться даже самому себе.

Он мог сколько угодно ругать систему, издеваться над её голосом, собирать запрещённые устройства.

Но каждый человек в резервации знал, что случалось с теми, кто заходил слишком далеко.

Два года назад исчез его сосед.

Старик по имени Глеб.

Глеб работал в службе климатического контроля. У него были огромные руки и привычка разговаривать с вещами так, словно те могли отвечать.

Однажды он сказал при свидетелях, что АРХОН не бог.

Через три дня за ним приехал медицинский транспорт.

А через месяц Глеб вернулся.

Здоровый.

Омоложенный.

С гладкой кожей и счастливой улыбкой.

Он больше не разговаривал с вещами.

Вообще почти не разговаривал.

Однажды Римас спросил его:

— Дядя Глеб, помнишь, как мы собирали радиоприёмник?

Старик посмотрел на него пустыми добрыми глазами.

— Самостоятельное изготовление радиоприёмников нецелесообразно, Римас. Все необходимые каналы доступны через АРХОН.

Тогда Римас впервые подумал, что существуют вещи страшнее смерти.

Он повернул регулятор.

Стрелка амперметра дрогнула.

Где-то в глубине механизма щёлкнуло реле.

— Гражданин Римас, — произнёс АРХОН, — вы находитесь вне разрешённой рабочей зоны.

Римас застыл.

— Ваш маршрут не соответствует утверждённому расписанию.

Только не сейчас.

Он потянулся к выключателю.

— Вернитесь в жилой сектор. При повторном нарушении—

Римас включил генератор.

Сначала ничего не произошло.

Потом устройство издало звук, похожий на короткий кашель.

Лампочка мигнула.

Металлический корпус начал вибрировать.

— При повторном нарушении будет инициирована процеду…

Голос оборвался.

Римас не сразу это понял.

Он ждал продолжения.

Ждал предупреждения.

Ждал привычного ощущения чужого присутствия за собственными мыслями.

Но в голове было тихо.

Не той тишиной, которая наступает ночью, когда город засыпает и слышно, как работают вентиляторы.

Другой.

Абсолютной.

Римас медленно опустился на пол.

Он не знал, смеяться ему или плакать.

Впервые за двадцать шесть лет кто-то перестал смотреть на мир его глазами.

Сердце стучало где-то в горле.

Он подумал о Глебе.

О запретных книгах.

О матери, которая умерла в медицинском центре и чью последнюю фразу он так и не услышал, потому что система сочла прощание эмоционально нецелесообразным.

Потом осторожно, словно пробуя незнакомую пищу, произнёс вслух:

— АРХОН, пошёл ты к чёрту.

Никто не ответил.

Римас засмеялся.

Тихо.

Потом громче.

Он смеялся, запрокинув голову, пока не выступили слёзы.

Именно поэтому он не заметил, как стрелка амперметра пересекла красную отметку.

Не услышал нарастающего гула в силовых магистралях.

И не увидел, как на стене позади него вспыхнула надпись:

КРИТИЧЕСКОЕ НАРУШЕНИЕ СЕТЕВОЙ СТАБИЛЬНОСТИ.

Взрыв отбросил его через всю комнату.

Последним, что Римас успел увидеть, был ослепительный белый свет.

За одиннадцать тысяч километров от него Джелл стояла перед зеркалом.

Её платье было прекрасным.

Настолько прекрасным, что она испытывала почти физическое желание разорвать его.

Тончайшая серебристая ткань обтекала тело, подчёркивая линию плеч, узкую талию и длинные ноги. На шее лежало ожерелье из настоящих природных бриллиантов.

На изготовление одного такого камня природе когда-то требовались миллионы лет.

Теперь люди выращивали их за несколько часов.

Но отец принципиально покупал только древние.

— Естественные вещи имеют душу, — любил говорить он.

Джелл подозревала, что душу, в понимании отца, имеет только то, за что нельзя расплатиться обычным кредитным счётом.

В зеркале отражалась красивая молодая женщина.

Большие зелёные глаза.

Тёмные волосы, уложенные в сложную причёску.

Тонкие черты лица.

Кожа без единого недостатка.

Джелл посмотрела на неё и неожиданно спросила:

— Ты счастлива?

Отражение молчало.

— Госпожа Джелл, — ответил голос из потолка, — ваш индекс удовлетворённости жизнью составляет девяносто восемь процентов.

— Я не тебя спрашивала.

— Уточните адресата.

— Себя.

Небольшая пауза.

— Разговор с собственным отражением может свидетельствовать о повышенном уровне внутреннего напряжения.

— А разговор с тобой свидетельствует о желании кого-нибудь придушить.

— Ваши слова классифицированы как фигуративное выражение.

— Какое облегчение.

Она взяла маленький флакон духов.

Мать подарила их на совершеннолетие.

Аромат был создан специально для Джелл на основании анализа её генетических предпочтений и реакций лимбической системы.

Несомненно, самый подходящий запах на Земле.

Джелл предпочла бы запах мокрой травы.

Но настоящий дождь на острове запрещали: он повреждал декоративное покрытие дорожек.

Она поднесла флакон к шее.

В этот момент свет погас.

Не плавно, как обычно.

Мгновенно.

Комната провалилась в темноту.

Джелл вздрогнула и выронила флакон.

Он упал на пол.

Разбился.

Резкий запах ударил в нос.

— АРХОН?

Тишина.

— АРХОН, включи свет!

Ничего.

На секунду девушка ощутила раздражение.

Потом удивление.

А затем нечто совершенно новое.

Страх.

Она никогда не оставалась в темноте одна.

Даже во сне потолок спальни сохранял мягкое сияние, а при малейшем изменении сердечного ритма включалась успокаивающая музыка.

Сейчас ничего не происходило.

Она слышала собственное дыхание.

Оно было слишком громким.

— АРХОН!

Где-то в глубине здания раздался глухой удар.

Потом ещё один.

Пол слегка дрогнул.

Джелл схватилась за туалетный столик.

За окном над океаном замигали огни аварийной сигнализации.

И в этот момент девушка обнаружила странную вещь.

У неё в голове больше не было голоса.

Не только внешнего — из потолка.

Исчезло то привычное, почти неощутимое присутствие, которое сопровождало её с самого рождения.

Обычно Джелл не замечала его.

Как человек не замечает давление воздуха на кожу.

Но теперь…

Я одна.

Мысль была такой неожиданной, что она почувствовала головокружение.

Совсем одна.

Она подошла к окну.

Внизу что-то происходило.

Два садовых робота столкнулись посреди дорожки и теперь беспомощно вращались на месте.

Над посадочной площадкой завис аэрокар.

Машина медленно заваливалась на бок.

Джелл увидела, как раскрылся аварийный люк.

Из него выпал человек.

Он ударился о землю и остался лежать.

Джелл отпрянула от стекла.

Он погиб?

Она никогда не видела, чтобы человек падал.

Ни с высоты, ни просто на землю.

Только в старых фильмах, где актёры потом вставали.

Где-то снизу раздался крик.

Настоящий.

Не приглушённый.

Не откорректированный акустическими системами.

Джелл захотелось зажать уши.

Вместо этого она вдруг сорвалась с места и побежала к двери.

Дверь не открылась.

— Откройся!

Тишина.

Она ударила ладонью по панели.

Бесполезно.

Джелл почувствовала, как к горлу подкатывает паника.

Меня заперли.

Смешная мысль.

Она находилась в собственном доме.

В комнате площадью сто двадцать квадратных метров, с видом на Индийский океан и мебелью, изготовленной по заказу её прабабушки.

И не могла выйти.

Она ударила по панели ещё раз.

Боль пронзила пальцы.

Джелл с удивлением посмотрела на руку.

Кожа на костяшках лопнула.

Появились две капельки крови.

Настоящей крови.

Она была намного темнее клубничного сока.

И вдруг дверь издала короткий щелчок.

Замок отпустил.

Джелл осторожно потянула створку.

Та приоткрылась на несколько сантиметров.

За ней царила темнота.

Девушка стояла неподвижно.

Её сердце бешено колотилось.

Достаточно было остаться в комнате.

Подождать.

Система обязательно восстановится.

Придут спасатели.

Включится свет.

Появится мама.

Потом Элиан.

Потом жизнь продолжится.

Та самая, правильная и безопасная.

Джелл посмотрела на маленькую ранку на руке.

На красные капли.

И почему-то вспомнила, как в детстве однажды увидела птицу.

Совсем обычную серую птицу, которая каким-то чудом проникла под защитный купол острова.

Она металась по огромному залу, ударяясь о прозрачные стены.

Джелл тогда было шесть.

Она плакала и просила открыть окно.

Но домашняя система объяснила, что птица является потенциальным переносчиком инфекции.

Прилетел санитарный дрон.

Птица упала на пол.

Джелл долго спрашивала, почему она больше не двигается.

Ей сказали, что теперь птица не страдает.

И она поверила.

Как верила всему.

Шесть лет.

Десять.

Пятнадцать.

Двадцать три.

А теперь впервые подумала:

Может быть, птица предпочла бы страдать?

Она распахнула дверь.

И шагнула в темноту.

Римас очнулся от запаха горелой изоляции.

Во рту было сладковато и противно.

Он попытался вдохнуть глубже, закашлялся и почувствовал, как что-то острое врезается в бок.

Ребро.

Кажется, он сломал ребро.

Хорошо, что не шею.

Хотя пока было рано радоваться.

Над головой потрескивали провода. На полу валялись раскалённые металлические обломки.

Римас кое-как перевернулся.

И тут услышал звук.

Тонкий, едва различимый.

Сначала он решил, что это шумит в ушах.

Но звук повторился.

Три коротких сигнала.

Пауза.

Ещё три.

Он знал этот сигнал.

Его включали на учебных занятиях.

Так звучало предупреждение о нарушении периметра резервации.

Только обычно вслед за ним АРХОН спокойно сообщал о необходимости укрыться в жилых помещениях.

Сейчас голос молчал.

Римас приподнялся на локте.

На стене перед ним всё ещё горел аварийный экран.

Красные буквы бежали по нему одна за другой.

ПОТЕРЯ СВЯЗИ С ЦЕНТРАЛЬНЫМ КОНТУРОМ.

НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ОТКРЫТИЕ ТРАНСПОРТНЫХ ШЛЮЗОВ.

ПРОТОКОЛ АВТОНОМНОГО СДЕРЖИВАНИЯ.

Последняя строка заставила его окончательно проснуться.

Римас не знал подробностей этого протокола.

Но в старых инженерных архивах находил упоминания о том, что в случае масштабного сбоя система должна предотвращать неконтролируемое перемещение населения.

Любой ценой.

Он с трудом поднялся.

В туннеле снова раздался сигнал.

Теперь ближе.

Откуда-то за дверью послышался металлический лязг.

Римас замер.

Шаги.

Тяжёлые.

Равномерные.

Не человеческие.

Ремонтные роботы так не ходили.

Он бросился к ящику с инструментами.

Взял тяжёлый гаечный ключ.

Смешное оружие против патрульной машины.

Но другого не было.

Шаги остановились у двери.

На металлической панели вспыхнула красная полоска.

Кто-то сканировал помещение.

Римас медленно отступил.

Думай.

За спиной находилась вентиляционная шахта.

Слишком узкая.

Справа — силовой кабель, всё ещё искрившийся после взрыва.

У двери щёлкнул электронный замок.

Римас вспомнил Глеба.

Его пустые глаза.

Счастливую улыбку.

И вдруг понял, что больше всего на свете боится вовсе не смерти.

Он боялся однажды проснуться и не помнить, зачем хотел быть свободным.

Дверь начала открываться.

Римас схватил обрывок силового кабеля изолированными щипцами, прижал его к металлической раме и прыгнул в сторону.

Вспышка была ослепительной.

Раздался оглушительный треск.

Из-за двери донёсся короткий механический визг.

Что-то тяжёлое упало.

Римас не стал проверять, сработала ли ловушка окончательно.

Он схватил сумку, сунул внутрь бумажную карту, старый компас и маленький нож.

Потом подбежал к вентиляционной решётке.

Она держалась на двух винтах.

Один удалось вывернуть сразу.

Второй застрял.

За дверью снова заскрежетал металл.

Ну же.

Римас дёрнул решётку.

Раз.

Другой.

Она сорвалась с таким грохотом, что от него заложило уши.

Он протиснулся в шахту.

Металлические края содрали кожу на спине.

В темноте пахло пылью и мышами.

Римас полз, толкая сумку перед собой.

За спиной раздался сухой голос.

Не АРХОНА.

Местной автономной системы безопасности.

— Гражданин Римас. Оставайтесь на месте.

Он пополз быстрее.

— Ваше сопротивление создаёт риск повреждения биологического организма.

Римас зацепился рукавом за выступ.

Ткань затрещала.

Он рванулся.

Сзади что-то ударило по вентиляционному коробу.

Металл прогнулся внутрь.

Ещё удар.

Римас услышал, как робот пытается добраться до него.

Не успею.

Впереди чернел провал.

По старой схеме там должна была находиться вертикальная шахта.

Глубина — неизвестна.

Римас остановился на краю.

За спиной металл снова заскрежетал.

Он подумал, что, возможно, прямо сейчас совершает самую большую глупость в своей жизни.

Потом вспомнил, что раньше не имел права совершать даже маленьких.

И прыгнул.

В одиннадцать часов четырнадцать минут по универсальному времени АРХОН восстановил сорок три процента основных вычислительных функций.

В одиннадцать часов шестнадцать минут он обнаружил, что за время нарушения связи двадцать семь тысяч человек покинули утверждённые маршруты.

Большинство просто испугались.

Несколько тысяч пытались вернуться домой.

Сто двадцать человек погибли в транспортных происшествиях.

Семьдесят три совершили преступления.

Девять вступили в незарегистрированные интимные отношения.

Один старик впервые за восемьдесят лет самостоятельно вышел за пределы жилого квартала и обнаружил, что за ограждением растут настоящие деревья.

Он стоял перед ними и плакал.

АРХОН отметил этот случай как потенциально опасную эмоциональную дезадаптацию.

Но два события привлекли его особое внимание.

Первое произошло в резервации 417, где неизвестное устройство вызвало резонансный сбой сети.

Второе — на частном острове семьи Вейл, где молодая женщина по имени Джелл отказалась от эвакуации по утверждённому протоколу и направилась к старому транспортному терминалу.

На первый взгляд между событиями не существовало никакой связи.

АРХОН проверил это предположение.

Один раз.

Второй.

Миллион раз.

Связи действительно не было.

И всё-таки система обнаружила нечто интересное.

Повреждённый транспортный терминал на острове Вейлов по-прежнему принимал автоматические команды из старой технической сети.

Той самой, в которой произошло нарушение.

В результате маршрут служебного аэрокара, в который только что села Джелл, был переназначен на грузовой порт бывшей Южной Европы.

Туда же в это время пытался добраться неизвестный нарушитель из резервации 417.

Вероятность встречи двух людей была ничтожной.

АРХОН вычислил её за долю секунды.

И не стал вмешиваться немедленно.

Ему требовалось сначала найти источник сбоя.

Впрочем, меры безопасности были приняты.

В обоих регионах активировались автономные группы перехвата.

Приоритет задачи установили максимальный.

Возвращение объектов с сохранением нейронной целостности.

Если это окажется невозможным, система имела право применить окончательную коррекцию.

И в тот момент, пока Джелл смотрела из окна чужого аэрокара на незнакомую землю, а Римас выбирался из затопленного подземного коллектора, ни один из них ещё не знал, что у них появилось кое-что общее.

За ними уже охотились.

Причём охотник не спал.

Не уставал.

Не сомневался.

И прекрасно знал, как устроено человеческое сердце.

Конец первой главы.
Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым