Без названия...

Пока ты спала

В первый раз Вера заплатила за то, чтобы он задержался у её прилавка.

Всего на семь минут.

До этого Павел приходил по четвергам, покупал белую хризантему и уходил. Не выбирал, не спрашивал цену. Если Вера протягивала ему два цветка, чтобы показать, какой свежее, он говорил:

— На ваше усмотрение.

Она ненавидела эту фразу. В ней было столько вежливости, что для неё самой не оставалось места.

Цветок предназначался жене.

Жена умерла четыре года назад.

Вера узнала это не от него — от женщины из соседней булочной, которая знала обо всех больше, чем ей требовалось для продажи хлеба.

— Хороший мужик, — сказала женщина. — Только такие потом уже не живут.

Вере было тридцать восемь. Она ещё не считала себя старой, но уже ловила себя на том, что, разглядывая фотографию пятилетней давности, смотрит не на море и не на людей.

У неё был небольшой цветочный магазин, задолженность за холодильную установку и привычка покупать продукты на двоих. Второй человек давно исчез, а привычка осталась: две груши, две порции рыбы, большая пачка творога, половину которой приходилось выбрасывать.

Об учреждении на Садовой она знала давно.

Все знали.

О нём не говорили за семейным столом, зато женщины безошибочно узнавали его рекламу, даже когда на рекламном щите не было ни адреса, ни названия.

Только две чашки.

И надпись:

«Пусть он останется».

Сотрудница оказалась немолодой. Это успокоило Веру.

У женщины были короткие седые волосы, дорогая оправа и такие руки, какие бывают у людей, всю жизнь носивших кольца, а потом разом снявших их.

— Мы не создаём чувства, — сказала она. — Это необходимо понять сразу. Мы можем дать вам время рядом с человеком. Его внимание. Возможность прикосновения. Дальше всё зависит от вас.

— Он будет знать?

— О договоре — нет.

— А что будет думать?

— Что ему захотелось задержаться.

Вера посмотрела на белую папку.

— Сколько?

— Первая встреча — три месяца.

— Моей жизни?

— Вашего телесного возраста. Сердце, сосуды, кожа, суставы. Всё станет старше на три месяца. Календарно вам по-прежнему будет тридцать восемь.

— А потом?

— Больше. Привязанность увеличивает стоимость.

За стеклянной стеной прошла женщина, прижимавшая к щеке телефон. Она улыбалась. Свободной рукой придерживала воротник, словно ей было холодно.

— А если он сам меня полюбит?

Сотрудница сняла очки.

Впервые за всё время.

— Тогда вам следует быть особенно осторожной.

Она открыла последнюю страницу.

Объяснение занимало всего один абзац. Вера прочла его дважды, хотя всё поняла с первого раза.

Если мужчина, чья близость была однажды оплачена, пожелает остаться с женщиной навсегда — не скажет это ради нежности, не пообещает в порыве, а действительно представит рядом с ней всю оставшуюся жизнь, — договор закроется.

Вся оставшаяся молодость будет взыскана сразу.

— Сколько мне тогда будет?

— По-разному. Семьдесят восемь. Восемьдесят четыре. Мы не можем назвать точную цифру.

— И я умру?

— Не обязательно. Некоторые живут ещё много лет.

Вера долго смотрела на сотрудницу.

— Кто же на это соглашается?

Женщина снова надела очки.

— Вы пока возьмите папку домой.

Но Вера не взяла.

— Мне не нужно навсегда, — сказала она. — Я хочу, чтобы он один раз со мной поговорил.

В следующий четверг Павел купил хризантему, взялся за ручку двери и вдруг обернулся.

— А вам самой какие нравятся?

Вера сразу поняла, что началось.

От этого ей стало так страшно, что она едва не попросила его уйти.

— Что?

— Цветы.

За семь минут он успел узнать её имя, рассказать, что чинит старые радиоприёмники, и рассмешить её историей о человеке, который принёс ему совершенно исправный аппарат, потому что в молодости музыка из него звучала лучше.

Потом Павел ушёл.

Вера заперла магазин, хотя до закрытия оставался час, и села на пол между вёдрами.

Ничего необыкновенного не произошло. Мужчина немного поговорил с ней.

Она не могла перестать улыбаться.

Вечером в ванной ей показалось, что под правым глазом появилась тонкая складка. Вера наклонилась к зеркалу, повернулась к свету.

Складка была.

Она потрогала её пальцем.

За ужин пришлось отдать одиннадцать месяцев.

За воскресенье у реки — год и четыре месяца.

Близость стоила почти три года.

Павел был неумел в первых прикосновениях, словно извинялся перед кем-то, кого в комнате не было. Потом это прошло. Ночью он несколько раз просыпался, чтобы подтянуть к ней одеяло.

Вера лежала неподвижно.

Она думала, что никакая женщина, которой доставалось это бесплатно, не могла знать, сколько стоит такое движение чужой руки.

Утром, пока он варил кофе, она нашла на подушке несколько своих волос.

Собрала их прежде, чем он вернулся.

Потом случилось то, о чём не было написано ни в одном рекламном объявлении.

Он позвонил сам.

Вера сидела над счетами, в очках, которые недавно пришлось заказать, и долго смотрела на его имя.

Она ничего не покупала уже девять дней.

— Ты занята? — спросил Павел.

— Нет.

— Я тут суп сварил. Слишком много. Ты не приедешь?

На кухне у него пахло укропом. Суп оказался пересоленным. Павел сердился на кастрюлю, на соль, на себя; Вера ела и говорила, что всё хорошо.

Он рассказывал про соседа сверху. Потом они мыли посуду. Потом он уснул, положив голову ей на колени.

Вера просидела так больше часа.

Боялась пошевелиться.

Его висок был тёплым под её ладонью.

Наутро она пошла на Садовую.

— Это уже не наша работа, — сказала сотрудница, посмотрев на экран.

— Вы уверены?

— После двадцать третьего числа воздействий не было.

Вера заплакала.

Сотрудница подвинула ей коробку салфеток, но не улыбнулась.

— Теперь вам нужно решить, как поступить дальше.

— Что решить?

— Вы читали последний пункт.

Вера перестала плакать.

Договор можно было расторгнуть.

Для этого требовалось уйти и больше никогда не встречаться. Через девяносто дней запрет вступал в силу: любая новая близость с этим человеком становилась невозможной. Отданные годы не возвращались.

— А если мы случайно окажемся рядом?

— Ничего не произойдёт. Он пройдёт мимо.

— Не узнает?

— Узнает. Просто ему не захочется остановиться.

Вера вспомнила белую хризантему, его пальцы на дверной ручке.

— Нет, — сказала она.

Сотрудница сложила руки.

На левой была светлая полоска.

— Тогда постарайтесь не строить общих планов.

Это оказалось труднее, чем раздеваться при свете.

Она уже умела выбирать одежду, прятавшую шею. Научилась вставать раньше Павла, чтобы он не видел её лица спросонья. Объяснила внезапную седину наследственностью, усталость — работой.

Он верил.

Люди охотно верят объяснениям, которые позволяют им ничего не терять.

Но теперь Вера стала отказываться от самых простых вещей.

Нет, не нужно оставлять у неё рубашки.

Нет, ключи ему пока ни к чему.

Нет, летом они не поедут к морю. До лета ещё далеко.

— Ты замужем? — спросил он наконец.

Она засмеялась так нелепо, что он побледнел.

— Прости, — сказала Вера. — Нет.

— Тогда что со мной не так?

Она обняла его.

Он не сразу поднял руки.

Однажды Павел увидел, как она спускается с лестницы.

Вера не знала, что он пришёл. Магазин ещё был закрыт; она несла из подсобки упаковочную бумагу, держась за перила и осторожно переставляя ноги. По утрам колени болели особенно сильно.

— Давно это у тебя?

Она чуть не уронила рулон.

— Что?

Он взял бумагу.

— Не делай так.

— Как?

— Не делай вид, что я ничего не вижу.

В тот вечер она рассказала ему всё.

Кроме последнего пункта.

Он сидел напротив, положив ладони на стол. Вера смотрела на тёмный след от паяльника у него на большом пальце.

— Значит, тот первый разговор…

— Да.

— И ресторан?

— Да.

Он встал.

Открыл окно.

Закрыл.

— А когда я… — Он не договорил. — Ты и это купила?

Вера кивнула.

Павел посмотрел на неё, и она поняла, что до сих пор боялась совсем не того.

Не морщин.

Не дряблой кожи.

Вот этого взгляда.

— Я думал, что сам захотел, — сказал он.

Она могла бы пересказать слова сотрудницы: о возможности, внимании, чувствах, которых никто не создаёт. В учреждении для всего имелись хорошие слова.

Но здесь, на кухне, они звучали бы ещё хуже правды.

— Я знаю.

Он ушёл без куртки.

Через минуту вернулся за ней, и эта минута оказалась самой страшной: Вера уже успела решить, что он передумал.

Он не приходил семнадцать дней.

На восемнадцатый позвонил.

— Скажи мне точно. Когда это прекратилось?

Она назвала дату.

За окном разгружали хлеб. Мужчина в синем халате передавал лотки другому мужчине. Вера смотрела на них с ненавистью: они могли просто работать, уставать, думать о том, что съедят в обед.

— Суп был потом? — спросил Павел.

— Да.

Он молчал.

— И когда мы ездили покупать тебе холодильник?

— Потом.

— Хорошо, — сказал он.

Но вернулся только через неделю.

Они не обнялись в дверях.

Павел сел на табурет, который когда-то сам починил, и спросил:

— Сколько тебе сейчас?

— Сорок девять.

Он закрыл лицо ладонями.

Вера стала объяснять, что это не совсем возраст, что по документам ей по-прежнему тридцать восемь, что люди и в шестьдесят бывают здоровыми. Он слушал, а она говорила всё быстрее, ненавидя собственный бодрый голос.

— Перестань, — попросил он.

Она замолчала.

— Я не из-за того, как ты выглядишь.

И от этих слов ей стало немного легче и гораздо больнее.

Он больше не приносил ей цветов.

Приносил хлеб, мазь для коленей, смешные старые пластинки. Однажды — низкую скамейку, чтобы она могла сидеть, подрезая стебли.

О прошлом они говорили мало. Иногда Павел вдруг становился чужим посреди самого обыкновенного вечера. Вера знала, что он вспоминает, и не прикасалась к нему, пока это не проходило.

Однажды он спросил:

— Ты ещё что-нибудь от меня скрыла?

Она ответила:

— Да.

И рассказала про навсегда.

Павел долго смотрел на неё.

— А если я уже…

— Нет. Я бы знала.

— Как они вообще могут…

Он осёкся.

Они оба понимали, что сердиться на безличное «они» сейчас бесполезно.

— Значит, мне нужно быть с тобой и не хотеть с тобой быть?

— Не думать далеко.

Он коротко рассмеялся.

Потом подошёл к окну.

Внизу женщина поправляла шарф пожилому мужчине. Тот терпел, задрав подбородок.

Вера видела их отражение в стекле.

— Я могу уйти, — сказала она.

— Я знаю.

Он так и не обернулся.

Несколько месяцев они прожили осторожно.

Не покупали билетов заранее.

Не говорили о старости.

Павел перестал произносить слово «всегда», даже когда речь шла о погоде. Если замечал, что Вера это слышит, сердился.

Они пытались обмануть то, что не слушало их слов.

Время от времени им даже удавалось забыть.

Они спорили из-за музыки. Красили стену в магазине. Однажды Вера разбила его любимую чашку и разрыдалась, а он сказал, что чашка отвратительная, что ему её подарили на работе и он давно ждал случая от неё избавиться.

Потом она нашла осколки в ящике его стола.

Он собирался её склеить.

Так Вера поняла, что погибнет от какого-нибудь пустяка.

Всё случилось в ночь на вторник.

У Павла поднялась температура. Он подхватил простуду, промокнув под дождём, и к вечеру лежал злой, с красными глазами, утверждая, что прекрасно себя чувствует.

Вера осталась.

Меняла ему влажное полотенце, искала градусник, уговаривала выпить воды. Ближе к утру он уснул.

Она села рядом на край кровати, чтобы немного отдохнуть, и тоже задремала, не сняв кардигана.

Павел проснулся, когда за окнами посерело.

Её голова лежала на его плече. Одна рука свешивалась с кровати. На запястье виднелся зелёный след от цветочного стебля.

Ему захотелось поднять её руку, чтобы она не затекла.

Он поднял.

И вдруг увидел — не во сне, не в воображаемой красивой картинке, — как они будут жить.

Эта же комната. Вера ищет очки, которые у неё на голове. Он ворчит, что она опять открыла окно. На кухне кипит вода. Им некуда торопиться.

Он не успел испугаться.

Сначала её рука стала легче.

Потом кожа под его пальцами сдвинулась, словно стала ей велика.

— Вера.

Она открыла глаза.

Он смотрел, как белеют её волосы.

Это происходило без звука.

Позже именно тишина будет возвращаться к нему во сне: город просыпается, за стеной включают воду, по подоконнику проходит голубь, а он лежит и держит руку, которая стареет быстрее, чем он успевает её сжать.

— Не смотри, — сказала Вера.

Голос остался прежним.

Она попыталась отвернуться, но шея уже плохо слушалась.

Павел притянул её к себе.

Слишком резко.

Она вскрикнула от боли.

В больнице спросили, кем он ей приходится.

Павел сказал:

— Муж.

Вера лежала на каталке с закрытыми глазами.

Ни один из них не поправил его.

Она прожила ещё одиннадцать лет.

Это были не одиннадцать лет непрерывного подвига.

Павел уставал.

Вера стала обидчивой. Иногда нарочно отвергала помощь, а через минуту злилась, что он не догадался настоять. Он раздражался, когда она прятала таблетки. Она слышала в каждом его вздохе сожаление.

Однажды во время ссоры она крикнула:

— Ты можешь уйти! Я тебя больше не покупаю!

Он ударил ладонью по столу.

Потом долго собирал рассыпавшиеся таблетки.

Ночью она сказала в темноту:

— Прости.

— Спи, — ответил он.

У них было и другое.

По субботам он привозил её в магазин. Новая хозяйка оставляла для Веры несколько несложных заказов, и та сидела у окна, составляя маленькие букеты.

Павел работал рядом, разбирал чей-нибудь радиоприёмник.

Иногда ловил музыку.

Вера просила прибавить.

В хорошие дни они возвращались домой пешком: двести метров до скамейки, отдых, ещё двести метров. Однажды молодой человек уступил Вере место в автобусе, а Павел, стоявший рядом, вдруг ощутил такую ярость к его лёгким плечам, гладкой шее, к целой жизни, которую тот ещё мог растратить, что пришлось выйти на следующей остановке.

Вера ничего не спросила.

Сидела с ним на остановке, пока он не смог идти.

К концу она почти ослепла.

Узнавала его по тому, как он вставлял ключ: сперва короткий металлический стук, потом поворот.

— Паша?

— Я.

— Что принёс?

— Груши.

— Мягкие?

— Конечно.

Он научился выбирать их задолго до этого.

Последней зимой Вера вдруг спросила:

— А что ты тогда подумал?

Он сидел возле кровати и чистил ей грушу. Кожура свисала длинной полоской.

— Когда?

— Ну тогда. Утром.

Все эти годы она ни разу не спрашивала.

Павел положил нож.

— Что мы будем старыми.

Вера улыбнулась.

На лице это было почти незаметно, но он уже умел различать.

— Оба?

— Оба.

Она лежала тихо.

Потом сказала:

— Как жалко.

Он взял её за руку.

Вера слабо пошевелила пальцами.

— Я не про себя, — сказала она. — Я бы хотела посмотреть, каким ты будешь.

После похорон Павел пришёл на Садовую.

Сотрудница была другая, совсем молодая. На столе стояли две белые чашки.

Он положил перед ней свидетельство о смерти и старый договор.

— Мне сказали, что у вас можно подать претензию.

Девушка позвала заведующую.

Та внимательно просмотрела бумаги.

— Вам известно, что договор заключался добровольно?

— Известно.

— И что ваша супруга была ознакомлена с условиями?

— Да.

Заведующая сложила листы ровной стопкой.

— В таком случае, чего вы хотите?

Павел молчал.

Из соседнего кабинета донёсся женский смех. Нервный, счастливый. Потом чей-то голос спросил, можно ли начать уже сегодня.

— Я хотел бы отдать свои, — сказал он.

— Что именно?

— Годы.

Заведующая посмотрела на свидетельство.

— К сожалению, это невозможно.

— Не ей. Я понимаю.

Он говорил с трудом, словно объяснял неисправность прибора человеку, не знающему ни одной детали.

— Тогда, утром, я ведь тоже там был. Это я подумал. Она спала.

Заведующая ничего не ответила.

— Почему вы всё взяли с неё?

За стеной снова засмеялись.

В восемьдесят два года Павел стал похож на человека, которого Вера могла бы узнать сразу.

У него наконец появились её медленная походка, её осторожность перед лестницами. Он подолгу держал чашку двумя руками и сердился, когда кто-нибудь предлагал помочь ему застегнуть пальто.

В тот год он попросил соседку его сфотографировать.

Она хотела поправить воротник, но он не позволил.

На фотографии он сидел у окна — худой, седой, немного растерянный.

Павел поставил снимок рядом с её фотографией.

Отодвинул.

Придвинул ближе.

Теперь они выглядели ровесниками.

Он долго смотрел на них обоих, потом погасил настольную лампу.

— Вот, — сказал он в темноте. — Посмотри.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым