В созвездии простобарана 3

Глава третья. Автограф покойника
Подпись Наполеона Бонапарта обошлась Михаилу Баранову в сорок восемь рублей.

Не сама подпись, разумеется. Подлинник стоил бы значительно дороже, да и Наполеон, по вполне уважительным причинам, давно прекратил раздавать автографы.

Сорок восемь рублей стоил старый французский альбом с факсимиле писем и документов императора, который Мишка приобрёл у букиниста возле Кузнецкого Моста.

Букинист был маленький, пожилой, с красным носом и видом человека, привыкшего торговать вечностью по вполне земным ценам.

— Хороший альбом, молодой человек. Редкий.

— А подписи настоящие?

— Настоящие копии.

— То есть?

— То есть Наполеон собственноручно не расписывался в каждом экземпляре. Иначе, согласитесь, ему некогда было бы воевать.

Мишка долго торговался.

Букинист уступил два рубля, исключительно чтобы избавиться от посетителя, который уже двадцать минут рассматривал не иллюстрации, а последние две страницы.

Дома Мишка разложил альбом на столе.

Открыл свою картотеку.

Достал прозрачную плёнку.

И приступил к работе.

Самым неприятным в открытии было то, что оно не желало открываться.

Мишка рассчитывал на красивую закономерность. На ясную фигуру. На семь звёзд, расположенных так убедительно, чтобы даже Павел Маркович Вайнштейн снял очки и перестал задавать вопросы.

Вместо этого получалась какая-то каракуля.

— Наполеон, — сказал Мишка, — ты же император. Мог бы расписываться поаккуратнее.

Император не возразил.

Мишка увеличил факсимиле, отметил крайние точки и перенёс их на плёнку.

Затем сравнил с картой неба.

Ничего.

Повернул.

Ничего.

Попробовал другой масштаб.

И опять ничего.

За окном начинало светать.

В половине шестого Мишка закрыл альбом и написал в тетради:

Наполеон. Не совпадает. Возможно, ошибка метода.

Эта фраза далась ему трудно.

Не потому, что он любил Наполеона.

Просто человеку всегда неприятно обнаружить, что великий император может оказаться сильнее его маленькой теории.

Вечером он поехал к Павлу Марковичу.

Математик открыл дверь в домашних тапочках, с полотенцем на плече и лицом человека, которого отвлекли от важного занятия.

— А, Баранов. Проходите. Только быстро. У меня картошка.

— Я Наполеона исследовал.

— Поздравляю. Как он?

— Плохо.

— Давно замечено.

Мишка положил на стол альбом.

— Ничего не получается.

Вайнштейн посмотрел на подпись.

— А почему должно?

— Я думал…

— Вот этого я и опасался.

Он отложил полотенце.

— Михаил, вы всё ещё хотите, чтобы мир оказался устроен красиво. А мир никому этого не обещал.

— Но совпадения были!

— Были. И ещё будут. Вопрос в том, почему они появляются.

Мишка сел.

— А если подпись изменяется со временем?

Павел Маркович замер.

— Повторите.

— Наполеон ведь не всю жизнь одинаково расписывался. Сначала офицер, потом генерал, потом император. И в конце, на острове Святой Елены, наверное, совсем иначе.

Математик снял очки.

— Вот это уже интереснее.

— Почему?

— Потому что теперь у нас есть вопрос, а не готовый ответ.

Он подошёл к книжному шкафу.

— Ищите подписи одного человека за разные годы. Не одну. Десятки. И не только Наполеона.

— А потом?

— Потом будем смотреть, что именно меняется.

— А если ничего?

— Значит, вы зря потратили сорок восемь рублей.

Павел Маркович помолчал.

— Хотя, конечно, Наполеон и за меньшие деньги доставлял людям гораздо большие неприятности.

Следующие несколько недель Мишка жил среди покойников.

Он разыскивал воспроизведения подписей писателей, художников, государственных деятелей, полководцев и музыкантов.

Особенно интересовали его люди, которые много писали и прожили жизнь с хорошо известными поворотами.

Наполеон.

Ленин.

Гоголь.

Достоевский.

Толстой.

Чехов.

Он не пытался определить, кто был великим, кто злодеем, а кто просто неудачно женился.

Его занимало другое.

Оставалась ли неизменной фигура подписи, когда жизнь человека меняла направление?

И постепенно выяснилось нечто странное.

Форма букв менялась.

Размер тоже.

Появлялись новые росчерки, исчезали старые.

Но в некоторых последовательностях точек обнаруживалось упрямое постоянство.

Словно человек всю жизнь писал разные слова, а рука продолжала рассказывать одну и ту же историю.

Особенно поразил Мишку один поздний автограф Достоевского.

Он долго сравнивал его с более ранним.

Потом отложил карандаш.

На обеих плёнках виднелась похожая ломаная фигура.

Только в поздней подписи одна из вершин будто сдвинулась.

Не сильно.

На долю миллиметра.

Но именно это маленькое отклонение почему-то напоминало ему движение звезды по небесной карте.

А может, не подпись повторяет созвездие? подумал он. Может, я просто смотрю не на тот участок неба?

Он открыл астрономический атлас.

И впервые попробовал учитывать не только положение звёзд, но и время.

В лаборатории Самуил Абрамович наблюдал за Мишкой с возрастающим беспокойством.

— Михаил, вы сегодня обедали?

— Нет.

— Вчера?

— Вчера да.

— Это уже прогресс. А спали когда?

— Сегодня немного.

— Сколько?

— Часа два.

Гольдберг вздохнул.

— Знаете, в чём беда талантливых людей?

— В чём?

— Им кажется, что организм обязан соответствовать их способностям. А организм — он бухгалтер. Ему всё равно, что вы гений. Он в конце месяца предъявит счёт.

Он протянул Мишке бутерброд.

— Ешьте.

— Не хочу.

— Это не вопрос вкуса. Это приказ начальника.

Мишка откусил.

— Самуил Абрамович, а вы в судьбу верите?

— Смотря чью.

— Вообще.

— Вообще не верю.

— Почему?

— Потому что тогда придётся признать, что я сам выбрал себе такую лысину.

Мишка улыбнулся.

Гольдберг тоже.

Но потом подполковник стал серьёзным.

— Миша, а вы чего хотите добиться?

— Найти закономерность.

— Зачем?

Мишка задумался.

— Чтобы знать.

— Что знать?

— Что с человеком будет.

Самуил Абрамович долго смотрел на него.

Потом тихо спросил:

— А вы уверены, что людям это нужно?

Мишка хотел ответить.

Но не смог.

Решающий эксперимент предложил Павел Маркович.

— Хватит вам покойников, — заявил он. — Они, конечно, удобны: не возражают, не требуют гонораров. Но всё уже случилось, а вы можете бессознательно подбирать совпадения под известную биографию.

— И что делать?

— Предсказывать.

Мишка вздрогнул.

— Как?

— Очень просто. Мы возьмём подписи живых людей, о которых вы ничего не знаете. Вы запишете конкретные прогнозы заранее. Потом будем проверять.

— Но это долго!

— Конечно. Наука вообще занятие для людей, которым некуда спешить.

Вайнштейн открыл ящик стола.

Достал несколько конвертов.

— Я уже начал.

Мишка посмотрел на него.

— Когда?

— Пока вы общались с Наполеоном.

В конвертах лежали подписи.

Без имён.

Без дат рождения.

Без фотографий.

Лишь пронумерованные листки.

Мишка долго рассматривал первый.

Потом второй.

Третий.

На четвёртом остановился.

Ему показалось, что он видит знакомую фигуру.

Пять верхних точек.

Две нижние.

И длинный уходящий вправо росчерк.

Он открыл свою картотеку.

Нашёл похожие примеры.

Взял чистый лист.

Написал:

Подпись № 4.

В ближайшие два года — резкая перемена семейного положения.

Вероятно, переезд.

Серьёзный конфликт с близким человеком.

Он перечитал запись.

Впервые его собственные слова показались ему неприятными.

Словно он не описывал чужую судьбу, а сам толкал кого-то к неприятностям.

— А если я ошибаюсь? — спросил он.

Вайнштейн пожал плечами.

— Тогда будет хорошо.

— Почему?

— Потому что неприятностей у человека не случится.

Мишка кивнул.

Но впервые понял, что ещё никогда так не хотел ошибиться.

Через четыре месяца Павел Маркович позвонил ему домой.

— Михаил, приезжайте.

— Что случилось?

— Ничего хорошего.

Мишка примчался через час.

Математик сидел за столом.

Перед ним лежали конверты.

— Помните подпись номер четыре?

— Помню.

— У человека произошёл развод.

Мишка замер.

— И переезд.

— Куда?

— В другой город.

— А конфликт?

Вайнштейн посмотрел на него.

— С родным братом. Из-за квартиры.

Мишка опустился на стул.

— Значит…

— Ничего пока не значит, — резко сказал Павел Маркович.

Он придвинул другую папку.

— Вы сделали сорок прогнозов. Некоторые совпали, некоторые — нет. Мы обязаны оценить и те и другие. Не забывайте, что семейные ссоры и переезды встречаются чаще, чем падение метеоритов.

— Но вы сами сказали…

— Я сказал, что есть результаты, требующие объяснения. Не больше.

Мишка посмотрел на таблицу.

Там красным карандашом были отмечены совпадения.

Синим — ошибки.

Красного оказалось подозрительно много.

— А если мы всё-таки нашли…

— Не спешите, Михаил.

Вайнштейн встал.

Подошёл к окну.

За стеклом шёл мелкий дождь.

— Знаете, чего я боюсь?

— Чего?

— Что вы правы.

Он повернулся.

— Ошибку можно исправить. А вот если у человека действительно есть заранее написанная судьба… Это уже не математика. Это неприятность философского характера.

Вечером Мишка вернулся домой и долго сидел перед зеркалом.

На столе лежала ручка.

Рядом — чистый лист.

Он несколько раз протягивал руку, чтобы поставить собственную подпись.

И каждый раз останавливался.

Глупость, говорил он себе. Обычная подпись. Ты ставишь её каждый день.

Но он знал, что теперь посмотрит иначе.

Увидит вершины.

Разрывы.

Нижние точки.

И попробует наложить их на звёздное небо.

А вдруг получится?

Он поднял ручку.

Коснулся бумаги.

И вдруг вспомнил разговор с Самуилом Абрамовичем.

А вы уверены, что людям это нужно?

Мишка положил ручку.

Смял лист.

Выбросил.

Потом выключил свет.

За окном горели редкие московские звёзды.

Он знал их все.

Но в эту ночь не захотел узнавать ни одной новой.

На следующий день в лаборатории появилась женщина с документами.

Ей было около пятидесяти.

Она хотела выяснить, принадлежит ли подпись на долговой расписке её покойному мужу.

Когда женщина ушла, Самуил Абрамович передал бумагу Мишке.

— Посмотрите.

Мишка взглянул.

И внезапно почувствовал странное, почти физическое ощущение.

Словно линия подписи закончилась раньше, чем человек успел дописать последнее слово.

Он поднял глаза.

— Самуил Абрамович…

— Что?

— А когда умер её муж?

Подполковник нахмурился.

— Это к делу не относится.

— Пожалуйста.

Гольдберг заглянул в папку.

— Девятого сентября.

Мишка медленно посмотрел на подпись.

Она была датирована августом.

Он не сказал ничего.

Но вечером записал в своём блокноте первую фразу, которой потом будет стыдиться всю жизнь:

«Возможно, дату смерти тоже можно увидеть».

Под ней он вывел ещё одну строку:

*«Проверить». *

И долго сидел, глядя на это слово.

В комнате тикали часы.

Часы никогда не предсказывали будущее.

Они просто отсчитывали время.

Мишке вдруг захотелось быть похожим на них.


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым