И снится нам, снится нам... 12

Первый табурет Павла качался.

Он утверждал, что виноват пол.

Матвей подложил под ножку тонкую щепку.

Павел рассердился, потребовал убрать, потом сам попросил ещё раз показать, какая ножка длиннее.

Исправляли втроём.

Саар стоял рядом и давал советы, хотя раньше никогда не делал табуретов. Его знания о дереве касались преимущественно живого.

Это не мешало ему быть уверенным.

Когда закончили, Павел сел.

Очень осторожно.

Все замолчали.

Табурет выдержал.

Павел положил ладони на колени. Посидел. Поднялся с помощью опоры и осмотрел сиденье, словно оно могло измениться.

— Лее отвезём? — спросил Матвей.

Павел покачал головой.

— Я сам.

***

Дом у реабилитационного сада им выделили в совместную аренду.

Не наградили за спасение человечества. Никто человечество не спас.

Снижение рождаемости продолжалось. Люди по-прежнему умирали, не успев воспользоваться годовым правом на настоящее путешествие. Многие предпочитали сны.

Но в нескольких секторах открылись бесплатные мастерские, куда можно было прийти без ожидания в несколько лет. За участие в настоящей работе теперь иногда платили, если работа кому-то требовалась.

Первое время приходили смотреть.

Потом кто-то просил попробовать.

Часть уходила после первой неудачи.

Мара говорила, что это не повод закрывать двери.

***

У шестерых появились даты рождения.

Точнее, даты, выбранные для документов. Юрист предложил считать днём рождения открытие камер.

Вера возразила, что Егор проснулся раньше зафиксированного времени.

Агата нашла журнал.

Спорили полчаса.

Потом Ася сказала, что можно просто поздравлять всех в один день и каждый раз печь большой пирог.

Так и сделали.

Первый пирог не удался.

Тим съел два куска, чтобы остальные не расстраивались, и ночью жалел о доброте.

В следующие годы пекли по проверенному рецепту.

***

Агата прожила у сада ещё три года.

Вернулась к работе как консультант. Ей уже не разрешали самостоятельно утверждать производственные задания, и она не спорила.

Нина помогала с архивом, потом пошла учиться. Училась трудно. Загруженные навыки не заменяли практики, а чужие воспоминания о правильных движениях не делали руку уверенной.

Агата терпела.

Иногда сердилась.

Потом просила прощения.

Однажды Нина спросила, почему доктор не стала просить себе продление жизни по расширенной программе.

Агата посмотрела в окно.

— Я ещё подумаю.

Не стала превращать ответ в урок.

За месяц до смерти она попросила показать запись первой лабораторной встречи. Долго смотрела, как Матвей встаёт, когда она входит.

— Какой растерянный, — сказала она.

Нина улыбнулась.

— Мы все такие были.

Агата кивнула.

— Я тоже.

***

Сын Саара приехал весной.

Они с отцом долго стояли у машины, не умея перейти от изображения на экране к живому присутствию.

Потом сын положил ладонь отцу на плечо.

Саар наклонил голову.

Нина больше не выходила из комнаты. Стояла рядом с остальными, позволяя себе смотреть на хорошее, даже если от него хочется плакать.

Позже они работали в саду вместе.

Не всегда соглашались.

Павел однажды услышал их спор и обрадовался так нелепо, что пришлось объяснять.

— Значит, можно.

Саар посмотрел на него.

— Что?

— Спорить с начальством.

Сын садовника впервые рассмеялся при людях.

***

Лея училась ходить короткими отрезками.

От стола до двери.

До скамьи.

В некоторые дни — обратно.

Ей нравилось стоять рядом с Матвеем, когда он готовил. Но это не сделалось условием их счастья. Иногда они ели на кухне, иногда у её кровати. Однажды весь ужин пролился, и пришлось заказать готовый.

Они уже умели не считать это поражением.

О ребёнке впервые заговорила Лея.

Матвей не сразу понял, что речь о настоящем.

Потом испугался.

— Я ничего не знаю.

Она посмотрела на деревянную рыбку, висевшую у окна.

— Я тоже.

Они долго разговаривали с врачами. Потом ещё дольше — друг с другом.

Никто не обещал лёгкого пути.

***

Дочь родилась осенью.

Матвей стоял в коридоре и мял бумажный стакан. Мара велела перестать ходить: от его шагов начинала нервничать вся смена.

Он сел.

Тут же поднялся.

Павел подвинул ему табурет. Тот самый, теперь с ровными ножками.

— На, — сказал он. — Для этого и делал.

Матвей сел.

Когда его позвали, он не сразу смог встать.

***

Ребёнок был некрасивый.

Так подумал Матвей и мгновенно испугался своей мысли.

Крошечное сморщенное лицо. Тонкие веки. Пальцы с ногтями, такими маленькими, что хотелось проверить, настоящие ли.

Лея лежала бледная, измученная.

Улыбнулась ему.

— Ну?

Он приблизился.

Девочка открыла рот и закричала.

Звук прошёл через него целиком.

Не было ни объяснения, ни подготовленного движения. Матвей протянул руки, остановился, посмотрел на Лею.

Медсестра показала, как поддержать голову.

Он взял дочь.

Она перестала кричать не сразу.

Он ждал.

Лея смотрела на них и плакала, не вытирая слёз.

***

Её назвали Аней.

Имя выбирали втроём, хотя третья участница всё время спала, ела или требовала, чтобы её носили.

Тим предлагал назвать в честь дерева. Вера составила список и сама запуталась в критериях. Саар сказал, что у них имя иногда дают только после того, как человек может его отвергнуть.

Матвей посмотрел на дочь.

— Если не понравится, поменяет.

Лея согласилась.

Аня не возразила.

***

Ночи были тяжёлые.

Помощник вставал по первому звуку, подогревал, измерял, напоминал. Иногда Матвей благодарил его с такой искренностью, что Лея смеялась.

В другие ночи ему казалось, что он больше не может.

Дочь плакала, хотя всё было проверено. Он носил её, садился, снова вставал.

Однажды сердито сказал:

— Что ещё?

Аня замолчала на вдохе.

Он увидел её лицо.

Сел на пол прямо возле кровати.

Прижал к себе.

— Не знаю, — сказал тихо. — Я правда не знаю.

Она плакала дальше.

Он остался.

***

Через несколько лет девочка научилась спрашивать о прошлом.

У всех вокруг было прошлое.

Павел рассказывал, как ждал мастерскую. Лея — как отец вырезал рыбку. Нина показывала фотографию Агаты. Саар объяснял названия растений, которых уже не осталось на его родине.

Матвей рассказывал про оранжерею.

Про птицу.

Про ключ на скамье.

Дочь слушала, потом требовала ещё раз — с того места, где он увидел червяка.

Ей нравился червяк.

Матвей каждый раз соглашался.

***

В тот день шёл короткий тёплый дождь.

Потом вышло солнце, и Аня выбежала на дорожку раньше, чем Лея успела напомнить про мокрые плиты.

Упала.

Сначала села и посмотрела на колено.

Потом на отца.

Только после этого заплакала.

Матвей подхватил её.

Помощник предложил обработку раны, обезболивание и отвлекающую программу.

— Рану, — сказала Лея. — Остальное подождёт.

Она стояла возле скамьи с опорой. Кресло находилось рядом.

Аня прижалась к отцу.

Колено обработали. Она всё равно плакала, теперь больше от обиды.

Матвей сел, устроил её на руках.

За оградой сиял город. В верхних садах готовили вечерний праздник. На личном экране Леи появилось предложение сна: детство у моря, встреча с родителями, полное ощущение защищённости.

Она погасила экран.

Дочь всхлипнула.

— Расскажи, как ты был маленьким.

Матвей посмотрел на Лею.

Они давно знали, что однажды придётся ответить. Но всё время казалось, что ещё рано.

Аня ждала.

— Я сразу был большим, — сказал он.

Она оторвала лицо от его рубашки.

— Совсем?

— Совсем.

Девочка нахмурилась.

Слеза остановилась возле носа.

— А кто тебя жалел?

Матвей провёл ладонью по её волосам.

Вспомнил крышку камеры. Холодный пол. Свои руки, которых не знал.

— Сначала никто.

Дочь посмотрела на него серьёзно.

Потом приподнялась, обняла за шею и неловко погладила по затылку.

— Ну ничего. Теперь я есть.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым