В созвездии простобарана 6

Глава шестая. Страховой случай

Михаил Баранов познакомился с любовью в тот самый день, когда окончательно разочаровался в автомобилестроении.

Впрочем, автомобили к этому отношения почти не имели.

Просто за три дня до описываемых событий в заднюю часть его «Жигулей» въехал молоковоз, водитель которого потом долго утверждал, что не въезжал, а лишь слегка приблизился для выяснения дорожной обстановки.

Молоковоз практически не пострадал.

У «Жигулей» помялась крышка багажника, отвалился фонарь и возникло такое выражение кормы, какое обычно бывает у человека, получившего неожиданное известие о повышении квартплаты.

Водитель молоковоза был добродушным мужчиной с красным лицом.

— Ты, парень, не переживай. Железо — оно железо и есть.

— А ремонт кто оплачивать будет?

— Страховая.

— А если не оплатит?

Водитель задумался.

— Тогда, конечно, неприятно получится.

Он пожал Мишке руку и уехал, оставив после себя запах дизельного топлива, несколько молочных капель на асфальте и протокол, который теперь следовало куда-то отнести.

Мишка решил, что страховое учреждение — место простое: пришёл, показал справку, получил деньги.

В этом он ошибся с той восхитительной наивностью, которая свойственна людям, никогда прежде не сталкивавшимся с возмещением ущерба.

Отделение Госстраха размещалось на первом этаже старого московского дома.

Здесь пахло мокрыми пальто, канцелярским клеем, чернилами и тем особенным запахом казённого линолеума, который нельзя было встретить в жилых помещениях.

Возле окошка номер три стояла очередь.

В очереди разговаривали.

— Я вам говорю, у меня трубу прорвало!

— А у меня телевизор сгорел.

— А вы застраховали?

— Телевизор?

— Нет, квартиру!

— Так телевизор-то в квартире стоял!

У окна сидела женщина неопределённого возраста с таким выражением лица, будто она лично отвечала за все страховые случаи страны и уже давно жалела, что не застраховалась от посетителей.

Мишка простоял сорок минут.

Затем выяснилось, что ему нужен не третий кабинет, а пятый.

В пятом не оказалось инспектора.

Инспектор ушла в бухгалтерию.

В бухгалтерии сообщили, что инспектор вернулась в пятый кабинет.

Но, когда Мишка туда добрался, инспектор уже ушла на обед.

Он посмотрел на часы.

Половина второго.

Если человеческая судьба действительно предопределена, то расписание обеда в этом учреждении, несомненно, является её важнейшей частью, подумал он.

И отправился искать буфет.

Буфет находился в полуподвальном помещении.

Здесь продавали кофе, пирожки с капустой и бутерброды, в которых колбаса лежала настолько тонко, словно её не положили, а только продемонстрировали хлебу перед продажей.

За единственным свободным столиком сидела девушка.

Перед ней лежала раскрытая папка.

Она что-то писала, придерживая страницу локтем, а другой рукой пыталась развернуть конфету.

Конфета не поддавалась.

Девушка рассердилась.

— Ну что за страна! — сказала она негромко. — Даже конфета сопротивляется.

Мишка невольно улыбнулся.

Девушка подняла глаза.

— А вы чего смеётесь? Вы попробуйте эту «Белочку» открыть.

Он сел напротив.

— Можно?

— Садитесь. Только осторожно, стол качается. Здесь, по-моему, даже мебель нервничает.

Мишка поставил чашку.

Стол действительно качнулся.

Кофе выплеснулся на блюдце.

— Вот видите, — сказала девушка. — Предупреждала. Я тут уже полчаса пытаюсь получить одновременно кофе в чашке и сухие документы. Пока не выходит.

Она снова принялась за конфету.

Мишка протянул руку.

— Давайте помогу.

— Вы специалист по конфетам?

— Нет. Но опыт есть.

Он развернул «Белочку».

Девушка посмотрела на него с уважением.

— Надо же. Мужчина с руками. Я думала, их уже всех на экспорт отправили.

Её звали Лена.

Елена Сергеевна Воронцова.

Двадцать семь лет.

Она работала художником-оформителем в издательстве, где рисовала обложки, исправляла чужие иллюстрации и время от времени делала то, что начальство называло «чем-нибудь посовременнее», имея в виду что-нибудь точно такое же, как прежде, но с красной полосой по диагонали.

Мишка узнал это постепенно.

Сначала выяснилось, что Лена пришла отнести документы.

Потом — что документы не её.

Потом — что она вообще оказалась здесь случайно, потому что сестра попросила заехать по дороге.

— У меня младшая сестра бухгалтер, — объяснила Лена. — У них бумаги — это святое. Она может забыть поесть, поздравить маму с днём рождения, но если на справке нет печати, всё, жизнь остановилась.

Мишка улыбнулся.

— А вы?

— А я художник. У нас жизнь останавливается, когда заказчик говорит: «Мне нравится, только сделайте всё по-другому».

Она наконец съела конфету.

— А вы чем занимаетесь?

Мишка замялся.

Обычно после этого вопроса начинались сложности.

Если он говорил, что работал с почерками, люди немедленно просили определить характер по записке от мужа.

Если говорил, что исследует подписи, спрашивали, можно ли по ним узнать, когда выдадут зарплату.

Если упоминал звёзды, его принимали за астролога.

Поэтому он ответил:

— Рисую.

Лена оживилась.

— Правда? Что?

— Разное.

— Маслом?

— Карандашом.

— Пейзажи?

— Иногда.

— Портреты?

— Могу.

— А с натуры?

— Могу и по памяти.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Врёте.

— Почему?

— Потому что все мужчины врут, когда хотят понравиться. Один мне рассказывал, что играет на саксофоне. Потом выяснилось, что он однажды держал саксофон у приятеля.

— А я правда могу.

— Тогда нарисуйте меня.

Мишка посмотрел на неё.

Лена была не такой красивой, какой обычно изображают героиню любовной истории.

У неё был немного длинноватый нос, светло-каштановые волосы, небрежно собранные на затылке, и маленькая родинка возле левой брови.

Зато глаза были удивительные.

Серые, с зеленоватым оттенком.

И в них всё время происходило какое-то движение, словно Лена одновременно наблюдала за миром и спорила с ним.

Мишка взял бумажную салфетку.

Достал карандаш.

Несколько минут рисовал.

Потом протянул ей.

Лена замолчала.

Это было первое молчание с момента их знакомства.

На салфетке оказалась она.

Не фотографическое сходство.

Не набор аккуратно изображённых черт.

А именно Лена — с чуть насмешливым взглядом, с упрямой складочкой возле губ и тем самым выражением, которое появлялось у неё, когда она собиралась сказать что-нибудь неприятное, но ещё выбирала подходящие слова.

— Надо же, — произнесла она.

Потом посмотрела на Мишку.

— А вы меня лучше нарисовали, чем я есть.

— Нет.

— Что нет?

— Вы такая и есть.

Лена опустила глаза.

Впервые за всё время разговора она не нашлась с ответом.

Мишка не заметил, когда влюбился.

Впоследствии он пытался установить этот момент с той же настойчивостью, с какой прежде искал экстремумы подписей.

Возможно, когда она сказала про сопротивляющуюся конфету.

Или когда посмотрела на свой портрет.

Или когда, не задумываясь, засмеялась, увидев, как он разлил кофе.

Но больше всего ему запомнился один совсем незначительный жест.

Лена заметила, что у него на рукаве оторвалась пуговица.

— У вас тут катастрофа.

— Где?

— На манжете.

Он посмотрел.

— А, пустяки.

— Конечно, пустяки. У мужчин всё пустяки, пока брюки не спадут.

Она достала из сумочки маленькую английскую булавку.

И, не спрашивая разрешения, закрепила манжету.

Мишка вдруг почувствовал её пальцы на своём запястье.

Тёплые.

Лёгкие.

Настоящие.

Он знал тысячи подписей.

Умел отличать поддельное движение от естественного.

Но никогда прежде не задумывался, что человеческая рука существует не только для того, чтобы писать.

Именно тогда произошло событие, которое впоследствии определит всю его жизнь.

Лена поднялась.

— Ой, мне же документы надо отдать! А я тут с вами болтаю.

Она открыла папку.

Мишка увидел несколько справок.

Один лист лежал поверх остальных.

Внизу стояла подпись.

Большая.

С красивой, почти музыкальной петлёй и длинным росчерком, уходящим вверх.

Мишка заметил её мгновенно.

Не потому, что искал.

Он вообще не умел не замечать подписи.

Они сами бросались ему в глаза, как знакомые лица в толпе.

Интересно, подумал он.

Лена захлопнула папку.

— Вы здесь ещё долго?

— Наверное.

— Тогда подождите меня минут десять. Может, вместе выйдем.

— Хорошо.

Она ушла.

Мишка остался сидеть.

Перед ним стояла пустая чашка.

Лежала салфетка, на которой он только что нарисовал Лену.

Но самой салфетки уже не было.

Она забрала её с собой.

И почему-то это обрадовало его сильнее, чем всё, что произошло за последние месяцы.

Пока Лена оформляла бумаги, Мишка вспомнил о своих документах.

Он достал маленький фотоаппарат, которым обычно переснимал рукописные образцы для личного архива.

Проверил плёнку.

Сделал один снимок повреждённой части своего страхового заявления.

Потом задумался.

Перед глазами всё ещё стоял красивый росчерк, случайно замеченный в Лениной папке.

Он успел увидеть его целиком.

Каждый изгиб.

Каждую точку.

И вдруг поймал себя на желании исследовать эту подпись.

Нет, сказал он себе.

Не надо.

Он знал, что это неправильно.

Не по отношению к науке.

По отношению к Лене.

Впервые в его жизни появился человек, которого хотелось узнавать постепенно.

Без таблиц.

Без вычислений.

Без чужих биографий.

И всё-таки соблазн оказался сильнее.

Когда Лена вернулась за столик и на секунду раскрыла папку, чтобы проверить квитанцию, Мишка незаметно сфотографировал лист с подписью.

Щёлкнул затвор.

Совсем тихо.

Лена не обратила внимания.

— Ну что, художник, идём?

Он спрятал аппарат.

— Идём.

На улице шёл дождь.

Не сильный, а какой-то неуверенный, словно небо ещё не решило, стоит ли вообще начинать.

Лена раскрыла зонт.

Зонт оказался маленький.

Двоим под ним было тесно.

Мишка придерживал его так, чтобы Лена не мокла, и через несколько минут почувствовал, как вода затекает ему за воротник.

— Вы же совсем промокли! — заметила она.

— Ничего.

— Мужчины вообще удивительные существа. Вам прямо говоришь, что вы мокрые, а вы отвечаете, что ничего.

Она придвинулась ближе.

— Давайте честно делить осадки.

Мишка засмеялся.

Они пошли вдоль мокрых домов.

Лена рассказывала про издательство, про нелепые требования художественного редактора, про кошку, которая регулярно приносила домой чужие носки.

Мишка слушал.

Иногда отвечал.

Иногда не отвечал, потому что боялся пропустить хоть одно её слово.

Какая странная вещь, подумал он. Я помню всё, что вижу. Но сейчас впервые боюсь что-нибудь забыть.

У метро Лена остановилась.

— Ну что, Михаил, прощаться будем?

Он почувствовал, что это слово ему не нравится.

— А можно ещё встретиться?

Лена посмотрела на него.

— Можно. Только предупреждаю: я ужасно капризная.

— Ничего.

— И характер у меня отвратительный.

— Ничего.

— И я не люблю мужчин, которые на всё отвечают «ничего».

Мишка растерялся.

Она засмеялась.

— Ладно, художник. Записывайте телефон.

Он достал блокнот.

Лена продиктовала номер.

Мишка повторил его наизусть.

— Ого! — удивилась она. — С первого раза запомнили?

— У меня память хорошая.

— Тогда запомните ещё кое-что.

— Что?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Позвоните завтра. Не через неделю. Не когда-нибудь. Завтра.

И исчезла в метро.

Мишка остался стоять под дождём.

Он чувствовал себя человеком, который неожиданно обнаружил ещё одно измерение пространства, но пока не представлял, как по нему передвигаться.

Вечером он проявил плёнку.

Мишка никогда не любил ждать, пока проявитель сделает своё дело.

Это напоминало ему работу судьбы: изображение уже существовало, но ещё не было видно.

На мокрой фотобумаге постепенно возникали серые пятна.

Потом линии.

Потом подпись.

Он закрепил снимок.

Высушил.

Положил на стол.

И начал работать.

Первое, что поразило Мишку, — необыкновенная устойчивость рисунка.

Линия была спокойной.

Никаких резких провалов.

Никаких опасных разрывов.

Большая верхняя петля.

Плавный уход вправо.

И несколько небольших точек, образующих фигуру, которую он уже встречал раньше.

Мишка открыл картотеку.

Нашёл соответствующую группу.

Начал читать.

Женщины, чьи подписи относились к этой группе, обычно проживали долгую жизнь.

У многих были дети.

Семейные отношения складывались устойчиво.

Большинство самых тяжёлых событий приходилось на поздние годы.

И ни одной ранней катастрофы.

Мишка почувствовал, как по телу разливается странное тепло.

Он перевернул карточку.

Проверил ещё раз.

Потом третий.

Всё совпадало.

Долгая жизнь.

Семья.

Дети.

Никаких опасных разрывов.

Он откинулся в кресле.

И впервые за годы своих исследований испытал облегчение не от найденной закономерности, а от того, что эта закономерность обещала счастье.

В половине двенадцатого позвонил Лёшка.

— Мишань! Слушай, я тут такого клиента нашёл!

— Не сейчас.

— Как не сейчас? Там деньги!

— Лёш, я занят.

— Чем?

— Думаю.

— Опять? Ты хоть иногда отдыхаешь от этого занятия?

Мишка засмеялся.

— Лёш, я сегодня девушку встретил.

В трубке наступила тишина.

Потом Климов произнёс:

— Мишань, повтори.

— Девушку встретил.

— Настоящую?

— А какую ещё?

— Ну мало ли. С твоими-то звёздами.

Лёшка помолчал.

— Красивая?

— Да.

— Молодая?

— Да.

— Замужем?

— Не знаю.

— Вот! — возмутился Климов. — Это надо выяснять в первую очередь! А ты небось сразу подпись рассматривать начал.

Мишка замер.

— Почему ты так решил?

— Потому что я тебя знаю, Простобаран. Ты, если тебе девушку голую покажут, сначала почерк попросишь.

Мишка рассмеялся.

Но смех вышел неловким.

Лёшка продолжал:

— Ладно. Влюбляйся. Дело хорошее. Только с клиентами не забывай работать. Любовь любовью, а аренду помещения никто не отменял.

Он повесил трубку.

Мишка остался один.

На столе лежала фотография подписи.

Рядом — рисунок Лены, который он по памяти восстановил уже после возвращения домой.

Он рассматривал её лицо.

Потом подпись.

Потом снова лицо.

И неожиданно почувствовал лёгкий укол совести.

А зачем я вообще это сделал?

Ответ был неприятен.

Он боялся.

Боялся встретить человека, полюбить его, привыкнуть, а потом обнаружить, что впереди — боль, потеря, неизбежность.

Он хотел заранее получить гарантию.

Как на холодильник.

Как на автомобиль.

Как на вещь, за которую заплачено и которую можно вернуть в магазин, если обнаружится заводской брак.

Мишка посмотрел на фотографию.

Прости, мысленно сказал он Лене. Я больше не буду.

Потом ещё раз взглянул на счастливую линию.

И аккуратно положил её в отдельный конверт.

На конверте написал:

Е. В.

Долго смотрел на буквы.

И добавил маленькое сердечко.

Тут же зачеркнул.

Потом подумал и нарисовал новое.

Лена в это время сидела на кухне своей квартиры.

Перед ней стояла чашка остывшего чая.

На столе лежала салфетка с портретом.

Её младшая сестра Светлана заглянула через плечо.

— Ого! Это кто тебя так нарисовал?

— Один парень.

— Художник?

— Говорит, что да.

— Симпатичный?

Лена задумалась.

— Странный.

— Это уже интересно.

— Нет, правда. Он на меня смотрел так, словно пытался что-то вспомнить.

Светлана рассмеялась.

— Может, ты ему бывшую жену напоминаешь?

— Не знаю.

— А фамилия?

— Баранов.

Светлана захохотала.

— Ленка, ну ты умеешь выбирать!

— А что такого?

— Ничего. Воронцова и Баранов. Прямо зоопарк благородных кровей.

Лена улыбнулась.

Светлана взяла салфетку.

— Красиво нарисовал.

— Правда?

— Очень. Даже родинку не забыл.

Она помолчала.

— А справки мои ты отнесла?

— Да.

— Все?

— Все.

— И ту, где я в двух местах расписывалась?

— И ту.

Светлана удовлетворённо кивнула.

— Ну и хорошо. А то мне завтра опять на работу с утра.

Она ушла.

Лена осталась одна.

Потом взяла рисунок.

Поднесла к свету.

Улыбнулась.

И осторожно положила в ящик комода, где хранила письма, старые открытки и вещи, которые по каким-то причинам не решалась выбросить.

На следующий день Мишка позвонил в десять утра.

Лена сняла трубку почти сразу.

— Алло?

— Это Миша.

— Какой Миша?

Он растерялся.

— Баранов.

— А-а. Художник.

Пауза.

— Я уж думала, не позвоните.

— Почему?

— Потому что мужчины обычно обещают позвонить завтра, а звонят тогда, когда у них что-нибудь не получается с другой женщиной.

— У меня нет другой женщины.

— Вот и прекрасно. Значит, мы начинаем с чистого листа.

Мишка улыбнулся.

— Можно сегодня встретиться?

— Можно.

— Где?

— Давайте у Чистых прудов. В семь.

— Хорошо.

— Только не опаздывайте.

— Не опоздаю.

Она помолчала.

— И Миша…

— Да?

— Принесите карандаш.

— Зачем?

— Посмотрим, как вы рисуете человека, который смеётся.

Она повесила трубку.

Мишка ещё некоторое время держал её возле уха.

Потом положил.

Подошёл к окну.

На улице светило солнце.

Впервые за долгое время ему совершенно не хотелось заниматься подписями.

Он хотел дождаться семи часов.

А это, как оказалось, было значительно труднее, чем предсказать чужой вторник.

Вечером Мишка вышел из дома заранее.

В портфеле лежали альбом, карандаши и маленькая коробка конфет.

Он долго выбирал конфеты в магазине.

Сначала хотел купить «Белочку».

Потом решил, что это будет слишком очевидно.

Но всё-таки купил именно её.

По дороге к метро он поймал себя на том, что мысленно выстраивает ближайшие годы.

Лена.

Прогулки.

Лето.

Свадьба.

Дети.

Дом.

Тёплый свет в окнах.

Ничего страшного.

Никаких обрывов.

Никаких трагедий.

Он сам не заметил, как улыбнулся.

Впервые судьба показалась ему не тюрьмой, где всё заранее определено, а уютным домом, в котором для него уже приготовлена комната.

И он торопился туда попасть.

Мишка не знал, что женщина, которую он ждал у Чистых прудов, никогда в жизни не ставила той подписи, что лежала теперь в его картотеке.

Не знал, что впервые за долгие годы его исключительная зрительная память сыграла с ним злую шутку.

Он запомнил линию безошибочно.

Просто ошибся человеком.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым