В созвездии простобарана 7

Фантастическая повесть
Глава седьмая. Человек, которому разрешили быть счастливым
До знакомства с Леной Михаил Баранов полагал, что счастье — категория довольно неопределённая.

Его нельзя было измерить, взвесить, воспроизвести в лабораторных условиях или хотя бы убедительно объяснить начальству.

Счастливые люди, по его наблюдениям, вообще редко занимались объяснениями. Они просто ходили по улицам, улыбались без видимой причины и иногда покупали цветы, хотя на календаре не было ни Восьмого марта, ни дня рождения.

Теперь Мишка обнаружил, что сам принадлежит к этой подозрительной категории граждан.

Он стал покупать цветы.

Один раз даже купил розы.

И немедленно понял, почему любовь принято считать дорогим удовольствием.

Лена опоздала на первое свидание на двадцать три минуты.

Мишка стоял у Чистых прудов с букетом и постепенно приобретал вид человека, которого забыли забрать из детского сада.

Сначала он проверил часы.

Потом ещё раз.

Потом начал думать, не перепутал ли место встречи.

Затем вспомнил каждое слово телефонного разговора.

Сомнений не было.

Семь часов.

Чистые пруды.

Возле трамвайной остановки.

В семь двадцать три Лена появилась из-за угла.

Она шла быстро, придерживая сумку и пытаясь одновременно застегнуть плащ.

— Михаил! Вы меня убьёте!

— Почему?

— Потому что я опоздала.

— Ничего страшного.

— Вот это самое ужасное! Вы ещё и не сердитесь!

Она остановилась, пытаясь отдышаться.

— Я ведь специально вышла заранее. А потом встретила соседку. А у соседки дочь замуж выходит. А жених, как выяснилось, подлец. А я не могла уйти, пока не выяснила, насколько именно.

Мишка засмеялся.

— Выяснили?

— В основном. Но там ещё вопросы по жилплощади.

Она увидела цветы.

— Это мне?

— Вам.

Лена взяла букет.

Некоторое время смотрела на него.

Потом сказала:

— Вот знаете, Миша, вы очень неосторожный человек.

— Почему?

— Дарите девушке цветы на первом свидании. Она же теперь начнёт ожидать продолжения.

— Пусть ожидает.

Лена подняла глаза.

И впервые за вечер ничего не ответила.

Они гуляли до темноты.

Говорили о книгах, кино, живописи и людях, которых оба недолюбливали по совершенно разным причинам.

Лена терпеть не могла людей, говоривших «я художник, я так вижу».

— Почему? — удивился Мишка.

— Потому что обычно после этих слов показывают такую дрянь, что лучше бы человек вообще ничего не видел.

Мишка смеялся.

Она рассказывала об издательстве.

О художественном редакторе, который требовал сделать обложку «более идейной, но без излишней идеологии».

О директоре, считавшем, что все иллюстрации должны быть яркими, но краски следует экономить.

О поэте, который однажды принёс стихи о весне и потребовал, чтобы на обложке непременно присутствовала женщина в противогазе.

— Зачем в противогазе? — спросил Мишка.

— Вот и я спросила. Он сказал, что это символ современности.

— И нарисовали?

— Конечно. У нас творческий коллектив. Мы уважаем авторский замысел.

— А дальше?

— Дальше художественный совет противогаз убрал. А женщину оставил.

— Почему?

— Потому что женщина была красивая.

Мишка засмеялся так громко, что прохожий обернулся.

Как странно, думал он. Я ведь ничего о ней не знаю. Совсем ничего. И всё-таки мне кажется, что я ждал её всю жизнь.

Эта мысль показалась ему одновременно прекрасной и совершенно безответственной.

Через неделю он познакомился с её кошкой.

Кошку звали Муся.

Муся была животным тяжёлого характера и лёгкого поведения: она охотно принимала ласку от любого гостя, но оставляла за собой право немедленно его оцарапать.

Лена утверждала, что Муся прекрасно разбирается в людях.

— В каком смысле? — спросил Мишка.

— Если человек плохой, она к нему не подходит.

— А если хороший?

— Тоже не всегда. Но тогда по другим причинам.

Муся подошла к Мишке.

Понюхала ботинок.

Посмотрела ему в лицо.

И запрыгнула на колени.

Лена удивилась.

— Надо же!

— Что?

— Она обычно мужчин не любит.

Мишка погладил кошку.

— Значит, я исключение.

Лена посмотрела на него внимательно.

— Посмотрим.

Мишка постепенно привыкал к тому, что Лена появилась в его жизни.

Это оказалось труднее, чем он предполагал.

Раньше его дни состояли из работы, исследований и редких встреч с друзьями.

Теперь в них возникла совершенно новая деятельность — ожидание.

Он ждал её звонков.

Ждал встреч.

Ждал, когда она закончит работу.

Ждал, когда откроется дверь.

Ждал, когда она снова засмеётся над чем-нибудь, чего он сам даже не заметил.

И самым удивительным было то, что всё это ожидание доставляло удовольствие.

До этого Мишка всегда стремился сократить неизвестность.

Теперь впервые хотел, чтобы она продолжалась.

Однажды он поймал себя на том, что специально не спросил Лену, куда они пойдут вечером.

Ему хотелось узнать это только тогда, когда они встретятся.

Вот до чего дошёл, подумал Мишка. Начал добровольно отказываться от информации.

Светлану Воронцову он встретил спустя месяц.

Она пришла к сестре в воскресенье утром, когда Мишка помогал Лене вешать полку.

Полка была куплена в мебельном магазине и представляла собой изделие, в котором конструкторская мысль решительно победила практическую пользу.

В комплект входили две металлические скобы, четыре шурупа и инструкция, написанная таким языком, словно сборкой должна была заниматься комиссия из представителей нескольких министерств.

Мишка стоял на табуретке.

Лена подавала инструменты.

— Чуть левее, — говорила она.

— Так?

— Нет, теперь правее.

— А сейчас?

— Теперь, кажется, ровно.

Он приложил уровень.

Пузырёк воздуха показывал обратное.

— Лена, полка будет кривая.

— Зато красиво.

— Но книги будут падать.

— Миша, ну ты же художник! Неужели ты не понимаешь, что иногда ради красоты приходится чем-то жертвовать?

В этот момент зазвонил дверной звонок.

Вошла Светлана.

Младшая сестра оказалась совсем не похожа на Лену.

Невысокая, светловолосая, с аккуратной причёской и взглядом человека, который даже в чужом доме способен немедленно обнаружить неправильное ведение хозяйства.

— Ленка! Ты опять полку вешаешь?

— А что?

— Ты прошлую две недели вешала.

— Зато висит.

— На одном шурупе!

— Но ведь висит!

Светлана посмотрела на Мишку.

— А это кто?

— Михаил.

— Тот самый художник?

— Тот самый.

— А-а.

Она внимательно оглядела его.

— Ну, здравствуйте, Михаил.

— Здравствуйте.

— С полкой поосторожнее. У Ленки в квартире всё сначала красивое, потом падает.

Лена бросила в сестру тряпкой.

Светлана поймала её одной рукой.

— Вот видите, — сказала она Мишке. — У нас в семье талантами не разбрасываются.

За обедом сёстры спорили.

Обо всём.

О том, как правильно солить суп.

О том, можно ли стирать цветные вещи с белыми.

О том, стоит ли покупать новые сапоги, если старые ещё вполне пригодны, хотя подошва уже начала самостоятельно отделяться от верха.

Мишка наблюдал за ними с интересом.

Светлана была осторожной.

Лена — порывистой.

Светлана сначала думала.

Лена сначала действовала, а потом с увлечением объясняла, почему иначе поступить было невозможно.

— Лена у нас с детства такая, — сказала Светлана. — В пять лет решила, что будет балериной. В семь — археологом. В девять хотела уехать в Африку спасать слонов.

— А в десять? — спросил Мишка.

— В десять влюбилась в учителя физкультуры, — ответила Светлана.

— Неправда! — возмутилась Лена.

— Правда. Ты ему открытку на Новый год отправила.

— Это была открытка всему педагогическому коллективу!

— Почему же тогда там было написано «дорогой Валерий Петрович»?

Лена покраснела.

Мишка засмеялся.

Светлана посмотрела на него.

— А вы осторожнее. Она и вас когда-нибудь изобразит на открытке.

После обеда Светлана достала из сумки какие-то бумаги.

— Лен, ты мне ещё одну справку отнести обещала.

— Какую?

— По страховке.

— Опять?!

— Это последняя.

— Ты в прошлый раз тоже говорила, что последняя.

— Потому что тогда я ещё не знала про эту.

Лена вздохнула.

— Светка, ты когда-нибудь научишься сама носить свои бумаги?

— Научусь, когда у нас учреждение начнёт работать после шести вечера.

Она положила документы на стол.

Мишка почти машинально посмотрел на них.

Подпись.

Большая петля.

Плавный росчерк.

Знакомый изгиб.

На мгновение ему показалось, что он уже видел эту линию.

Но Светлана тут же убрала бумаги обратно в сумку.

— Так ты отнесёшь?

— Отнесу, — ответила Лена. — Только не завтра. У меня редакционный совет.

Мишка отвернулся.

Опять подписи, подумал он. Надо же когда-нибудь научиться просто смотреть на людей.

Он не придал этой маленькой сцене значения.

Впоследствии он будет вспоминать её снова и снова.

Каждое слово.

Каждый жест.

Положение Светланиной руки на столе.

Край бумаги.

Чёрную ручку.

И то, как совершенно безразлично прозвучало Ленкино:

— Отнесу.

Вечером, когда Светлана ушла, Лена проводила Мишку до двери.

— Ну что, — спросила она, — не испугались?

— Чего?

— Нашей семьи.

— Нет.

— А зря.

Она улыбнулась.

— Светка у нас человек серьёзный. Если вы ей не понравились, она вам об этом непременно скажет.

— А если понравился?

— Тогда скажет ещё скорее. Она вообще не любит держать людей в неизвестности.

Мишка задумался.

— А вы?

— Что я?

— Любите неизвестность?

Лена посмотрела на него.

— Иногда.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Потому что всё самое интересное происходит, когда не знаешь, что будет дальше.

Мишка замер.

Эти слова ударили его сильнее, чем она могла предположить.

— А если знать? — спросил он тихо.

— Что знать?

— Что произойдёт.

Лена засмеялась.

— Тогда жить скучно.

Она подошла ближе.

— Представьте, Миша, если бы я заранее знала, что в страховом агентстве встречу человека, который нарисует меня на салфетке. Я бы, наверное, специально туда не пошла.

— Почему?

— Потому что очень волновалась бы.

Она поцеловала его.

Легко.

Почти незаметно.

Потом открыла дверь.

— До завтра, художник.

Мишка вышел на лестницу.

И впервые в жизни подумал, что судьба может быть не только страшной.

Иногда она умеет быть удивительно деликатной.

В «Орбите» дела шли всё лучше.

Лёшка снял вторую комнату.

Купил новый письменный стол.

Заказал красивые визитные карточки.

Мишка по-прежнему отказывался давать категорические прогнозы, но люди всё равно шли.

Они приносили подписи мужей, жён, партнёров, начальников и даже собственных детей, которые ещё не умели писать, зато уже вызывали у родителей большие надежды.

Однажды Лёшка спросил:

— Мишань, а свою-то подпись ты когда-нибудь смотрел?

Мишка побледнел.

— Нет.

— Почему?

— Не хочу.

— Ты же всем будущее рассказываешь!

— Не всем.

— Ну хорошо. Некоторым.

— Лёш, давай не будем.

Климов внимательно посмотрел на друга.

Потом неожиданно серьёзно спросил:

— Боишься?

Мишка ничего не ответил.

Лёшка кивнул.

— Понятно.

Он помолчал.

— Знаешь, Мишань, я всю жизнь думал, что самое страшное — это когда денег нет.

— А теперь?

— А теперь смотрю на тебя. Деньги у тебя появились. Девушка появилась. Дело идёт. А ты всё равно чего-то боишься.

Мишка отвёл глаза.

— Может, я просто умнее стал.

Лёшка усмехнулся.

— Не думаю. Умные люди так не мучаются. Они заранее знают, чего бояться.

Осенью Мишка впервые остался у Лены на ночь.

Ничего необыкновенного не произошло.

Они ужинали.

Слушали музыку.

Спорили о книге, которую оба читали, но совершенно по-разному поняли.

Потом долго сидели у окна.

Лена рассказывала о детстве.

О матери.

О Светлане.

О том, как однажды в школе ей поставили двойку за рисунок, потому что она нарисовала корову синей.

— А почему синей? — спросил Мишка.

— Потому что корова стояла в тени.

— И что учительница?

— Сказала, что советские коровы синими не бывают.

Мишка рассмеялся.

Лена положила голову ему на плечо.

— Миша, а вы когда-нибудь хотели стать кем-нибудь другим?

Он задумался.

— Нет.

— Совсем?

— В детстве хотел по звёздам ходить.

— Как это?

Он рассказал.

Про старую лодку.

Про Млечный Путь.

Про звёзды, которые пружинили под ногами.

Лена долго слушала.

Потом сказала:

— Какой вы странный.

— Почему?

— Потому что большинство мальчишек хотят стать космонавтами. А вы хотели просто гулять.

Мишка улыбнулся.

— Наверное, я ленивый.

— Нет.

Она подняла голову.

— Вы свободный.

Он посмотрел на неё.

И вдруг ему захотелось признаться.

Рассказать о подписях.

О созвездиях.

О своей теории.

О том, как он однажды не смог предупредить человека о смерти.

О том, что тайком сфотографировал бумагу из её папки.

Но он промолчал.

Не сейчас, подумал он.

Потом.

Это слово казалось таким удобным.

Человек произносит «потом» — и немедленно получает отсрочку от необходимости быть честным.

Ночью Мишка проснулся.

Лена спала рядом.

За окном шелестел дождь.

На подоконнике сидела Муся и внимательно наблюдала за каким-то своим кошачьим будущим.

Мишка осторожно поднялся.

Подошёл к окну.

Небо было затянуто облаками.

Звёзд не видно.

Но он всё равно знал, где они находятся.

Семь точек.

Большая петля.

Плавная линия.

Долгая жизнь.

Дети.

Счастье.

Он улыбнулся.

Всё будет хорошо.

Эта мысль была так приятна, что он даже не заметил её опасности.

Впервые за всю жизнь он позволил себе поверить в предсказание без всяких сомнений.

Не потому, что оно было лучше проверено.

А потому, что оно обещало именно то, чего он хотел.

Утром Лена обнаружила его на кухне.

Он жарил яичницу.

Одна половина уже подгорела, другая оставалась сырой.

— Миша, — сказала Лена, — вы что делаете?

— Завтрак.

— Я вижу. А почему он такой?

— Какой?

— Неравномерный.

Мишка посмотрел на сковородку.

— Плита старая.

Лена подошла.

Обняла его сзади.

— Нет, художник. Дело не в плите.

— А в чём?

— В том, что вы всё время пытаетесь сделать правильно.

Она взяла у него лопатку.

— А иногда надо просто дать яйцам пожариться.

Мишка засмеялся.

Она поцеловала его в шею.

— Идите лучше чайник поставьте.

Он послушно отошёл.

Вот оно, подумал он. Наверное, так и выглядит счастье. Не великие открытия. Не тайные закономерности. А когда тебя прогоняют от сковородки, потому что ты неправильно жаришь яйца.

Он ещё не знал, что самая страшная ошибка в его жизни уже совершена.

Не тогда, когда он неправильно определил дату.

И не тогда, когда перепутал звёзды.

А в тот день, когда решил, что любовь можно проверить по чужой подписи.

Вечером Лена попросила его нарисовать портрет.

— Только настоящий, — сказала она. — Не такой красивый, как на салфетке.

— А какой?

— Какой есть.

Мишка взял карандаш.

Лена села возле окна.

Свет падал сбоку, подчёркивая небольшую складочку возле губ и тонкую тень под глазами.

Он рисовал долго.

Не потому, что не мог запомнить лицо.

Он помнил его уже до мельчайших подробностей.

Просто впервые ему не хотелось торопиться.

Когда рисунок был готов, Лена посмотрела.

— Ну вот. Теперь похоже.

— Вам нравится?

— Очень.

Она задумалась.

— Знаете, Миша, на этом портрете я почему-то грустная.

Он взглянул.

И действительно увидел то, чего не заметил во время работы.

В её глазах была какая-то тихая печаль.

Совсем небольшая.

Но настоящая.

— Вы грустили? — спросил он.

— Нет.

— Тогда почему?

Лена пожала плечами.

— Не знаю.

Она улыбнулась.

— Может, вы что-то обо мне знаете, чего я сама не знаю?

Мишка замер.

Впервые за долгое время ему стало страшно.

Не за себя.

За неё.

Но он тут же вспомнил фотографию подписи.

Плавную линию.

Долгую жизнь.

Счастливый исход.

И успокоился.

— Нет, — сказал он. — Ничего такого.

Лена взяла рисунок.

— Ну и хорошо.

Она поставила его на полку.

Рядом с первым портретом, нарисованным на салфетке.

Два изображения одной женщины.

Одно — смеющееся.

Другое — печальное.

А между ними лежала целая жизнь, которую Мишка ещё не умел видеть без страха.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым