В созвездии простобарана 10

Глава десятая. Ошибка в исходных данных
В больницах время ведёт себя неприлично.

В коридоре оно тянется, словно резинка от старых семейных трусов, а в кабинете врача летит с такой скоростью, что пациент не успевает даже вспомнить, о чём хотел спросить.

Михаил Баранов обнаружил это на третьи сутки.

За семьдесят два часа он успел переговорить с четырьмя врачами, двумя заведующими отделениями, одним профессором и женщиной из регистратуры, которая обладала столь значительной властью, что первые шестеро выглядели на её фоне обычными посетителями.

Женщина распоряжалась медицинскими картами.

А это означало, что именно она решала, где находится истина и когда её позволено искать.

— Вы кем больной приходитесь?

— Мужем.

— Паспорт.

— Вот.

— Свидетельство о браке?

— Зачем?

— Положено.

Мишка посмотрел на неё.

— Вы понимаете, что жена в больнице?

— Понимаю.

— И я хочу узнать результаты обследования.

— Результаты у врача.

— А врач говорит, что карта у вас.

— Правильно.

— Так дайте карту!

Женщина подняла глаза.

— Молодой человек, если я каждому мужу буду карты давать, тут такое начнётся…

Она не уточнила, что именно начнётся, но по выражению её лица можно было предположить крупную международную катастрофу.

Мишка впервые за много лет пожалел, что не может определять будущее по взгляду.

Ему очень хотелось узнать, когда эта женщина наконец уйдёт на обед.

Лена лежала в палате на четыре человека.

У окна располагалась пожилая женщина, которая всё время вязала. На соседней кровати спала девушка с забинтованной рукой. Четвёртая пациентка с утра до вечера разговаривала по телефону, хотя телефон находился в коридоре и пользоваться им ей приходилось, выходя из палаты каждые двадцать минут.

Лена встретила мужа улыбкой.

— Ну что, астроном, опять с врачами воевал?

— Разговаривал.

— Я тебя знаю. У тебя после разговоров такое лицо, будто ты собираешься лично реорганизовать Министерство здравоохранения.

Мишка поставил на тумбочку пакет.

— Принёс яблоки.

— Опять?

— Тебе витамины нужны.

— Миша, если я съем ещё одно яблоко, меня можно будет сдавать в плодово-овощной магазин.

Она протянула руку.

Он сел рядом.

Несколько минут они молчали.

Потом Лена сказала:

— Ты знаешь, мне сегодня снился наш малыш.

Мишка поднял глаза.

— Правда?

— Да. Только почему-то уже большой. Лет шесть. Стоял возле шкафа и требовал велосипед.

Она улыбнулась.

— Причём совершенно твоим голосом. Представляешь? Ещё не родился, а уже командует.

Мишка сжал её руку.

— Всё будет хорошо.

Лена посмотрела на него.

— Ты это в последнее время часто говоришь.

— Потому что верю.

— А я вот тоже хочу верить. Только можно ты иногда будешь говорить что-нибудь другое? Например, что скучаешь.

— Скучаю.

— Или что любишь.

— Люблю.

— Вот. Сразу гораздо убедительнее.

К вечеру пришли результаты обследования.

Заведующий отделением оказался человеком немногословным.

Он долго перелистывал бумаги.

Потом снял очки.

— Михаил Андреевич, нам необходимо провести дополнительные исследования.

— Почему?

— Есть изменения, которые нас беспокоят.

— Какие?

Врач объяснил.

Мишка слушал, стараясь запомнить каждое слово.

Он запоминал прекрасно.

Но впервые в жизни не хотел.

Речь шла о серьёзном неврологическом заболевании, которое требовало срочного уточнения диагноза и лечения. Беременность дополнительно осложняла выбор медицинской тактики.

— Насколько всё опасно? — спросил Мишка.

Врач помолчал.

— Пока нельзя сказать определённо.

— А когда можно будет?

— После дополнительных исследований.

— А что с ребёнком?

— Мы сделаем всё возможное, чтобы помочь им обоим. Но должны обсудить риски.

Мишка почувствовал, что пол уходит из-под ног.

Он привык к неопределённости в расчётах.

Её можно было уменьшить.

Дополнительными данными.

Более точными измерениями.

Повторными проверками.

Но здесь неопределённость касалась двух людей, которых он любил больше собственной жизни.

И ни одна из его таблиц не могла заменить врачебного решения.

Вечером он поехал к Светлане.

Младшая сестра Лены открыла дверь в домашнем халате.

— Миша? Что случилось?

— Можно поговорить?

Светлана отступила.

В квартире пахло свежим бельём и жареным луком.

На кухонном столе лежали аккуратные стопки бумаг.

Светлана вообще любила порядок. Даже чайные ложки у неё лежали так, будто готовились к проверке финансовой инспекции.

— Что врачи говорят?

Мишка рассказал.

Светлана слушала молча.

Потом села.

— Господи…

Она закрыла лицо руками.

Некоторое время они молчали.

Затем Светлана спросила:

— А ты что собираешься делать?

— Всё, что можно.

— Миша…

— Я найду лучших врачей. Узнаю, где есть нужное оборудование. Организую лечение.

Светлана посмотрела на него.

— Ты ведь понимаешь, что не всё на свете можно достать за деньги?

Мишка ничего не ответил.

Светлана вздохнула.

— Прости. Я не хотела.

Она налила ему чай.

Мишка машинально посмотрел на бумаги, лежавшие на столе.

Справки.

Квитанции.

Заявления.

И вдруг увидел подпись.

Большая верхняя петля.

Плавный росчерк.

Длинный уход вправо.

Он перестал дышать.

— Света…

— Что?

— Это чья подпись?

Она взглянула на лист.

— Моя.

Мишка почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— Твоя?

— Ну да.

— Ты уверена?

Светлана удивлённо посмотрела на него.

— Миша, ты чего? Я пока свою фамилию не забыла.

Он осторожно взял бумагу.

Рука дрожала.

— Ты давно так расписываешься?

— Лет десять. А что?

Мишка не ответил.

Он смотрел на подпись.

Каждая линия была знакома.

Каждая точка.

Каждый изгиб.

Это была та самая подпись.

Та, которую он однажды сфотографировал в страховом агентстве.

Та, что обещала долгую спокойную жизнь.

Детей.

Семью.

Отсутствие ранних катастроф.

Только принадлежала она не Лене.

А Светлане.

— Миша, тебе плохо?

Он медленно опустился на стул.

— Света, ты помнишь, несколько лет назад Лена носила твои документы в страховую?

— Конечно.

— Там была твоя подпись?

— Ну да. А чья же ещё?

Он закрыл глаза.

Господи.

Не потому, что произошло чудо.

А потому, что никакого чуда не было.

Он совершил простейшую ошибку.

Такую, за которую сам когда-то ругал молодых экспертов.

Не проверил происхождение документа.

Не установил автора подписи.

Принял собственное желание за доказательство.

И построил на этом целую жизнь.

Светлана смотрела на него с тревогой.

— Миша, объясни, что происходит.

Он поднял голову.

— Я думал, это Ленина подпись.

— Какая разница?

Мишка засмеялся.

Смех вышел ужасный.

Почти беззвучный.

— Света… Если бы ты знала, какая разница.

В ту ночь он вернулся в «Орбиту».

Здание было пустым.

В коридоре горела одна лампа.

Сторож дремал возле входа, положив голову на раскрытый журнал.

Мишка прошёл в кабинет.

Включил свет.

Открыл шкаф.

Достал картотеку.

На полке стояли папки с тысячами подписей.

Каждая аккуратно пронумерована.

Каждая связана с биографией.

Двадцать лет человеческих судеб.

Он вытащил конверт с фотографией.

Е. В.

Посмотрел на буквы.

Елена Воронцова.

Каким же уверенным он был, когда писал их.

Ему даже не пришло в голову прочитать полное имя подписанта на документе.

Он видел только линию.

И видел именно то, что хотел.

Мишка медленно зачеркнул буквы.

Рядом написал:

Светлана Воронцова.

Потом долго сидел неподвижно.

За окном начинало светать.

Город просыпался.

Люди торопились на работу.

Ехали автобусы.

Открывались магазины.

Никто из них не знал, что в маленьком кабинете на втором этаже человек только что потерял веру в единственное, чему доверял безоговорочно.

Утром пришёл Лёшка.

Увидев друга, остановился.

— Мишань… Ты чего такой?

— Ошибся.

— В чём?

— В самом главном.

Климов присел рядом.

Мишка рассказал.

Не всё.

Только про подпись.

Про Светлану.

Про ошибку.

Лёшка долго молчал.

Потом сказал:

— Ну и что?

Мишка поднял глаза.

— Как это — что?

— Ну ошибся. Бывает.

— Лёша, я несколько лет думал, что знаю судьбу своей жены!

— А теперь?

— Теперь ничего не знаю!

Климов посмотрел на него.

— Мишань, а ты когда-нибудь спрашивал себя, как живут остальные люди?

— Какие остальные?

— Все. Миллионы. Они ведь не знают, сколько проживут их жёны. Не знают, что будет с детьми. Не знают, завтра их уволят или через двадцать лет наградят орденом.

Он пожал плечами.

— И ничего. Живут.

Мишка молчал.

— А ты привык, что тебе всё заранее известно. Вот теперь оказался таким же, как мы.

Лёшка помолчал.

— Скажу тебе одну вещь. Только не обижайся.

— Говори.

— Ты ведь не за Лену сейчас испугался.

Мишка резко повернулся.

— Как это?

— За Лену тоже. Конечно. Но ещё ты испугался, что оказался не самым умным человеком на свете.

Мишка хотел возразить.

Но не смог.

Потому что в этом была часть правды.

И оттого становилось ещё больнее.

В больнице состояние Лены ухудшилось.

Её перевели в отделение интенсивной терапии.

Врачи обсуждали срочное лечение.

Мишка разговаривал со специалистами, доставал необходимые документы, организовывал консультации.

Он действовал быстро, почти механически.

Звонил.

Ездил.

Договаривался.

Проверял.

Но каждый раз, когда оставался один, возвращался к одному и тому же вопросу.

А что же в её настоящей подписи?

Он мог попросить Лену расписаться.

Мог найти старые документы.

Мог изучить её письма.

Она рисовала, писала, оставляла автографы.

Настоящая подпись наверняка существовала где-то рядом.

Но Мишка не решался её искать.

Он боялся увидеть то, чего уже не сможет забыть.

На третий день Светлана принесла из дома вещи Лены.

Ночную рубашку.

Халат.

Книгу.

Расчёску.

И маленькую коробку, в которой лежали письма, старые фотографии и несколько записок.

— Может, ей что-нибудь захочется посмотреть, — сказала Светлана.

Мишка взял коробку.

На самом верху лежал листок бумаги.

Письмо.

Лена написала его когда-то, ещё до свадьбы.

Мишка узнал почерк мгновенно.

Он вообще не мог не узнать его.

В конце стояла подпись.

Настоящая.

Ленина.

Маленькая, чуть наклонённая вправо, с коротким нижним росчерком.

Мишка замер.

Светлана вышла.

Он остался один.

Перед ним лежало то, чего он боялся все эти годы.

Он не хотел смотреть.

Но глаза уже запоминали.

Каждую линию.

Каждую точку.

Каждое движение.

Он закрыл письмо.

Сжал в руке.

И вдруг понял, что поздно.

Он уже увидел.

Вечером Мишка вернулся домой.

Положил письмо на стол.

Достал карандаш.

Открыл тетрадь.

Начал отмечать точки.

Первая.

Вторая.

Третья.

На четвёртой рука остановилась.

Он узнал рисунок.

Не весь.

Только начало.

Короткий подъём.

Резкое падение.

Слабый уход в сторону.

Ему стало холодно.

Он продолжил.

Пятая.

Шестая.

Седьмая.

Линия оборвалась.

Мишка сидел неподвижно.

Он уже видел похожие подписи.

В архиве.

У людей, чья жизнь оборвалась рано.

Не обязательно одинаково.

Не обязательно от болезни.

Но всегда внезапно.

И почти всегда — в тот момент, когда казалось, что впереди ещё очень много времени.

Мишка долго смотрел на лист.

Потом поднялся.

Подошёл к окну.

Ночное небо было ясным.

Звёзды мерцали.

Он знал каждую.

Но впервые не хотел на них смотреть.

На следующий день врач сказал:

— Михаил Андреевич, состояние вашей жены тяжёлое. Мы продолжаем лечение. Ближайшие дни будут очень важными.

Мишка слушал.

Потом спросил:

— Есть надежда?

Врач посмотрел на него.

— Есть основания бороться. Мы не можем обещать результат, но будем делать всё необходимое.

Мишка кивнул.

И вдруг понял, что впервые за много лет готов поверить человеку, который ничего не обещает.

Ночью он сидел в больничном коридоре.

В руках у него была Ленина настоящая подпись.

Он больше не пытался себя обманывать.

Не искал удобных совпадений.

Не менял масштаб.

Не поворачивал плёнку так, чтобы линия стала красивее.

Он видел то, что видел.

И этого было достаточно, чтобы бояться.

В коридоре тикали часы.

Свет был тусклым.

За дверью отделения работали аппараты.

Мишка достал паспорт.

Открыл.

Посмотрел на собственную подпись.

Ту самую.

Которой он боялся всю жизнь.

Потом закрыл паспорт.

Снова открыл.

И впервые не отвёл глаз.

Он медленно вынул из кармана ручку.

Достал блокнот.

И начал рисовать.

Не звёзды.

Не чужие линии.

Свою собственную судьбу.

На первой странице он написал:

«Михаил Баранов. Исследование № 1».

И поставил подпись.

Рука не дрогнула.

Когда он закончил, в коридоре было совершенно тихо.

Мишка посмотрел на семь крайних точек.

Соединил их.

И вдруг увидел фигуру, которую не встречал ни в одном астрономическом атласе.

Смешную.

Коротконогую.

С огромной головой.

Он не сразу понял, почему она кажется знакомой.

Потом вспомнил старую лодку.

Летнюю ночь.

Отца.

И детскую тетрадь.

Созвездие Простобарана.

Мишка почувствовал, как сердце ударило где-то в горле.

Он посмотрел на собственную подпись ещё раз.

Потом на Ленину.

И впервые заметил то, что пропускал во всех своих прежних расчётах.

Его линия не заканчивалась там, где должна была.

Она словно искала продолжение.

В другой подписи.

В чужой судьбе.

Мишка поднял голову.

За дверью отделения кто-то быстро прошёл.

Послышался голос врача.

Потом ещё один.

Он встал.

И впервые за много лет не захотел ничего вычислять.

Ему захотелось просто войти туда, где лежала Лена.

Взять её за руку.

И остаться рядом.

Что бы ни произошло.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым