Стройбат

Предисловие
В 1969 году мне пришла повестка. Выяснилось, что отсрочки у меня нет.
В свои двадцать лет, учась на третьем курсе Челябинского индустриального техникума по специальности «механика», я о службе еще особо не задумывался. Почти все мои школьные друзья к тому времени уже выполнили свой долг перед родиной, ведь призывали с восемнадцати. В тот год призвали и всех моих однокурсников. Ребят распределили: кого в артиллерию, кого в погранвойска, кого в ракетные войска… Но куда занесет меня, оставалось полной загадкой.
Почему я хочу поделиться этими воспоминаниями с вами сегодня? Да потому, что вам наверняка будет интересна история моей службы в таинственных войсках под названием «стройбат». Не думаю, что кто-то из вас хотя бы краем уха слышал о таком роде войск.
В те годы в Советском Союзе призыв был священной и строгой обязанностью. Мыслей о том, чтобы «откосить», ни у кого даже не возникало. В обществе намертво закрепилось убеждение: армия — почетный долг каждого мужчины. Прошедшие службу пользовались большим доверием и на работе, и в кругу друзей. А у девушек особенно высоко ценились те, кто служил на флоте, в авиации или в пограничных войсках. Для моего поколения военная служба была не просто законом, а глубокой общественной нормой, которая оставляла след в судьбе и помогала понять многое в этой жизни.
А попал я в итоге именно в те самые строительные батальоны, о которых в народе ходили шутки вроде: «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор».
Но не думайте, что служить в стройбате было так уж просто. Я попал в род войск, куда отправляли тех, кто по разным причинам не годился для элитных частей. Там я окунулся в совершенно непривычную среду: бок о бок с миролюбивыми земляками из Челябинска служили парни с Кавказа, из Средней Азии и даже люди с криминальным прошлым. И все же мне удалось совершить немыслимое для тех условий — я поступил учиться на исторический факультет университета, оставаясь при этом действующим рядовым! Такого в истории человечества еще не было и, пожалуй, уже не будет.
Этой историей я хочу дать честный взгляд на ушедшую эпоху и показать, как в то время взрослел молодой человек. Буду рад узнать ваши мысли и ваше мнение о моих воспоминаниях.


Глава 1. Военкомат
Я учился на третьем курсе индустриально-педагогического техникума. Проект по деталям машин был уже готов, но защитить его я так и не успел: в ноябре меня вызвали по повестке.
Несколько дней нас, новобранцев, часами заставляли маршировать по плацу. При этом не кормили, а на ночь отпускали домой. Везло, конечно, не всем — деревенские парни спали на нарах в длинном, темном бараке. Я же ночевал в студенческом общежитии.
Партия за партией уходили на вокзал: кого-то зачисляли в Морфлот, кого-то в десант или ракетные войска. Мое имя все никак не выкликали, хотя призыв уже близился к концу. Железные ворота с красной звездой то и дело с шумом распахивались, и во двор вливалась очередная толпа сельских призывников. Выглядели они колоритно: в основном в каком-то старье, рваных клешах и фуфайках. В предпоследний день в воротах показалась компания полупьяных парней с гармошкой. Один из них задорно распевал:
— Вьется, вьется, в рот оно еб..тся!
Когда он затянул строчку «Поплыли калоши по реке!», к нему подошел красный от возмущения комендант.
— Сейчас ты у меня другие песни запоешь! — грозно пообещал он.
Комендант увел бунтаря, а уже через час мы увидели этого певца с огромной метлой в руках — он яростно гнал облако пыли по дорожке. Следом прибыла другая группа, поменьше. В ней сразу выделялся молчаливый башкир огромного роста. Уже обритый наголо, он выглядел устрашающе — настоящий богатырь, сошедший со страниц книг о древних битвах.
К вечеру мы намаршировались до такой степени, что уже и жизни были не рады, но команды разойтись все не было. Прямо за нами высился забор, через который вдруг полетели бутылки с водкой — это друзья призывников перебрасывали «гостинцы», точно рассчитав траекторию. Пара бутылок разбилась, но остальные новобранцы успели поймать. Тем временем небо начало темнеть, и на нем проступили первые редкие звезды.
Наконец прозвучала долгожданная команда:
— Вольно! Разойдись!
На территорию сборного пункта можно было пробраться и другими путями — через дыры в заборе прямо за туалетом. Естественно, вскоре появились первые пьяные. Тот самый лихой парень, что пел про калоши, что-то не поделил с гигантом-башкиром. Офицеров поблизости не оказалось, и толпа в несколько сотен человек мгновенно образовала живое кольцо.
Башкир грозно выставил руки вперед, выжидая нападения. Картина один в один напоминала поединок Пересвета с Челубеем перед Куликовской битвой, только вот особых симпатий ни к одному из бойцов никто не испытывал. Русский парень, хоть и был на голову ниже соперника, оказался крепким и юрким. Он резко нырнул под мощные руки башкира и нанес несколько быстрых ударов прямо в огромную лысую голову. На великана это не произвело никакого впечатления. Извернувшись, он наотмашь съездил парню в нос. Брызнула кровь.
Это лишь сильнее подстегнуло крепыша: он юлой завертелся вокруг великана, пока тот пытался сгрести его своими огромными ручищами. На этом все и закончилось — подоспевшие офицеры быстро растащили драчунов в разные стороны.

Глава 2. Дорога в Саратов
В полночь нас, последнюю группу из тысячи двухсот человек, повели на вокзал. Колонна растянулась на целый километр. Стоял конец ноября, но уральская погода выдалась на удивление мягкой. Проводить нас пришло множество родных и друзей. По рядам то и дело передавали водку и вино — мне тоже налили полстакана для храбрости.
Когда мы добрались до путей, многие призывники уже едва держались на ногах. Родственники в спешке совали парням в руки домашнюю еду. Из окна тамбура какой-то хмельной, счастливый парень безуспешно пытался поймать жареных кур, картошку и огурцы, которые протягивали ему с перрона. Все это валилось у него из рук. И не только у него: люди так и шли к вагонам прямо по остаткам домашней еды: птице, колбасе, яйцам и разбитому стеклу.
Наконец эшелон тронулся. Трое суток мы ехали в Саратов через Урал и Сызрань.
Ох и красива же ты, земля российская! Мимо окон проплывали маленькие полустанки, величественные Уральские горы, реки, бескрайние поля, заброшенные деревеньки с полуразрушенными церквями, родные березки и густые хвойные леса. На долгих стоянках, когда поезд загоняли в глухие тупики, призывники умудрялись через окна добывать спиртное — разумеется, у местных спекулянтов и втридорога. Я в этом не участвовал, а просто любовался пейзажами.
Всем моим богатством на тот момент были карманные шахматы и двадцать пять рублей — приличные деньги по тем временам. Играть со мной никто не хотел, поэтому я в одиночестве разбирал по памяти партии Ботвинника и Таля.
Перед самой Сызранью ребята притащили к нам в купе мертвецки пьяного сержанта-«покупателя» и уложили его на третью, багажную полку. Пролежав там какое-то время, он бревном рухнул прямо на столик, оборвал все крепления и оказался на полу. Его наскоро осмотрели, но никаких повреждений не нашли и утащили куда-то дальше по вагону.
Я был романтиком и даже представить не мог, что именно так начинаются армейские будни. В пути нас, конечно, кормили. Сухим пайком выдали хлеб и консервы, а офицер почему-то доверил именно мне огромный, килограммов на десять, брусок сливочного масла, предназначенный для всего взвода.
В Сызрани поезд остановился, и нас высадили. Больше половины призывников тут же увезли в неизвестном направлении, а оставшихся разместили в отгороженной части вокзала. В стене этого помещения обнаружилось окно, закрытое ставнями, за которыми находилась комната матери и ребенка. Через эту потайную форточку к жаждущим глоткам призывников рекой потекли бутылки с вином! Мое отделение, состоявшее из земляков-уральцев, становилось все оживленнее.
Однако офицеры, на удивление, тоже были не дураки. Заметив неладное, они вывели нас из здания и построили в шеренгу прямо в тупике, приказав разложить вещи на земле — начался шмон. Когда нас выгоняли из вокзала, земляк, хоть я с ребятами и не пил, сунул мне две бутылки портвейна и умоляюще шепнул, чтобы я их спрятал. Я и засунул их за пазуху. Капитан деловито и спокойно двигался вдоль рядов: если он обнаруживал спиртное, то без лишних слов разбивал бутылки о рельс. В моем красивом, элегантном чемодане не нашлось ничего, кроме шахмат и того самого огромного куска армейского масла.
— Да лучше бы он сам сожрал эту бормотуху, скотина, — с глубоким негодованием пробурчал мой сосед по шеренге, — чем вот так добро переводить!
После обыска нас начали загонять в новые вагоны. Это были обычные товарняки: первая ступенька оказалась на уровне груди, так что забираться внутрь приходилось буквально как обезьянам. Офицеры от души хохотали, когда у карабкающихся парней из-под одежды с грохотом падали и разбивались о камни спрятанные бутылки.
Я, как ни странно, свой портвейн уберег. Правда, одну из бутылок почти полностью, даже не переведя дыхания, тут же высушил наш сержант. Тот самый, который до этого где-то пропадал и выглядел совершенно помирающим. Видимо, нюх на подобные злачные вещи у него был просто гениальный.
Глава 3. Прибытие в учебку
Ночью, в начале второго, мы наконец прибыли в Саратов. Всех тут же построили на перроне, началась перекличка. Вдруг к путям подкатили крытые грузовики, и из кузова одной из машин солдаты выгрузили длинный тяжелый ящик. Его установили прямо на табуретки перед строем. Указав на него рукой, офицер глухим, пронизывающим голосом произнес:
— Сынки, будьте осторожны. Из армии, порой, уезжают и вот так…
На табуретках стоял оцинкованный гроб.
Примерно через час нас привезли в расположение части. Пока ехали, я изо всех сил пытался разглядеть город сквозь щели в брезенте. Ночной Саратов был совершенно пуст — лишь редкие фонари тускло освещали безлюдные улицы.
У ворот КПП пополнение уже поджидали старослужащие.
— Ты откуда, земеля? — дружелюбно обратился ко мне рыже-конопатый сержант.
— Из Челябинска!
— А в чемодане что?
— Масло сливочное.
— О как! А ну-ка, пошли со мной.
Нас отвели на кухню. Там повар выдал мне четверть буханки горячего, ароматного белого хлеба, отрезал щедрый кусок от моего же припаса и налил кружку сладкого чая. На этом гастрономическое пиршество закончилось: больше ни своего десятикилограммового бруска, ни элегантного заграничного чемодана я никогда не видел.
Затем нас пригнали в спортзал, где уже дежурили армейские парикмахеры. Стоило им увидеть наши шевелюры, как они искренне обрадовались:
— О, слава богу, хоть волосы мягкие! До вас тут пригнали девяносто человек с Кавказа — из Армении, Грузии и Азербайджана. Ох и намучились мы с их жестким волосом, все пальцы в мозоли стерли!
Через полчаса вся наша партия блестела абсолютно лысыми головами. Наш новый командир отделения — сержант, простой деревенский парень из-под Курска, — усадил нас в круг и принялся заполнять личные карточки. Когда очередь дошла до меня, на вопрос о национальности я спокойно ответил:
— Немец.
Сержант замер, поднял на меня удивленные глаза и строго отрезал:
— Кончай шутить! Русский ты, так и говори!
Затем нас повели в баню. Каждому выдали по наволочке, листку бумаги и приказали сложить туда всю гражданскую одежду, указав сверху домашний адрес для отправки.
На мне была надета форма техникума: добротный китель со специальными форменными пуговицами, брюки, пальто. Да что говорить — и белье, и рубашку, и даже обувь мне в свое время выдали на учебе. В техникуме нас вообще бесплатно кормили три раза в день, да еще и платили стипендию. Правда, крошечную — всего шесть рублей, но мы не бедствовали, потому что подработки для студентов было навалом. По вечерам мы вовсю трудились на товарных складах: грузили сахар, мыло, вино, овощи. Заработать за один вечер червонец было делом привычным.
Позже вся эта моя учебная форма пришла по почте домой. Брат, как мне потом рассказывали, остался страшно недоволен — очень уж ему не хотелось донашивать мои вещи.
После бани нам наконец выдали настоящее армейское обмундирование. Надо признать, форма оказалась отличного качества и подошла точь-в-точь по размеру. Какими нарядными и статными мы все сразу стали!
Начались первые армейские будни.
Я попал в так называемый «карантин». Нашу роту новобранцев разместили на пятом этаже самой обыкновенной хрущевки. Все внутренние перегородки там были полностью снесены, благодаря чему образовались три просторные ниши. В каждой из них свободно помещалось по взводу — ровно тридцать шесть человек на двухъярусных кроватях. Напротив этих спальных помещений тянулся широкий коридор, где вся рота могла без труда построиться по первому сигналу тревоги.
Из всей нашей роты, насчитывавшей более девяноста человек, русских было от силы человек двенадцать, еще около десяти — украинцы. Остальную же часть призыва составлял невероятный интернационал: греки, армяне, узбеки, азербайджанцы, грузины и корейцы.
— Ай, какая белый голова! Как жопа! — искренне восхищался один из грузин, разглядывая моего земляка Малечко.
И действительно, кожа на бритой голове Малечко была белёхонькая, тогда как у кавказцев — заметно смуглая, темная. Многие из приезжих ребят очень плохо знали русский язык — или же ловко прикидывались, что не понимают его. Однако стоило командиру объявить кому-то из них пять нарядов вне очереди, они мгновенно и без всякого акцента выпаливали:
— Не имеешь права!
Бытовая комната, где мы приводили себя в порядок, была оборудована на зависть многим: везде стояли утюги, гладильные доски, на стенах висели большие зеркала. Из окна этой «бытовки» открывался вид на кусочек Саратова, который уже вовсю готовился к Новому году. Вдали виднелся залитый яркими огнями каток, где весело скользили по льду парни и девушки. На улицах высились наряженные елки, люди спешили по своим делам, а трамваи с протяжным трезвоном, скрипом и визгом медленно забирались на мост и скрывались за углом здания. Как же горько и тоскливо было наблюдать за этой свободной, мирной жизнью, которой я теперь оказался лишен!
Так же образцово была оформлена и Ленинская комната. Все ее стены буквально ломились от лозунгов и парадных портретов членов Политбюро. Каких только передовых видов пластмассы и синтетических материалов не использовали для этого интерьера! Впрочем, ничего удивительного в этом не было: наши военно-строительные отряды (стройбат) трудились на всех оборонных заводах Саратова, так что в дефицитных материалах для обустройства части никто не отказывал.
Каждое утро в шесть часов гремела команда «Подъем!». Дальше все неслось по отработанной схеме: зарядка, обязательное обтирание снегом, а затем под чудовищный грохот сапог по лестнице, обитой железными уголками, рота лавиной неслась в подвал — в столовую.
В первый же день там вспыхнули нешуточные распри, едва не переросшие в массовую драку. Некоторые кавказцы с ходу принялись загребать себе весь сахар и отхватывать огромные куски сливочного масла, совершенно не думая о том, что порция рассчитана на десять человек. Но они тут же получили жестокий и решительный отпор от остальных ребят. В конце концов справедливость была восстановлена, и за столом восторжествовало — пусть и относительное — равенство.
Глава 4. Солдатская наука и присяга
Нас усердно учили быть солдатами: маршировать, укладываться в сорок пять секунд по команде «Отбой», до зеркального блеска чистить сапоги и бляхи ремней, аккуратно подшивать белоснежные воротнички. И надо признать, сержантам это удалось.
Каждый вечер начинался с одного и того же испытания. Офицер с часами в руках выходил на середину прохода и подавал громогласную команду:
— Рота! Отбой! На все про все — сорок пять секунд!
Все отчаянно рвались уложиться в норматив, но поначалу — совершенно напрасно. Кто-то в панике не мог стянуть упрямый, сырой сапог, а были и такие умельцы, кто забирался под одеяло прямо в обуви. О том, чтобы сложить форму на табуретку ровной, аккуратной стопочкой, не шло и речи. Вокруг царили полнейший хаос и неразбериха.
— Рота, подъем! Построение через сорок пять секунд! — снова звенел приказ.
Такие изнурительные тренировки повторялись до четырех раз за вечер. Как-то раз в этой суматохе ребята перепутали обувь. На последующем построении самый низкорослый солдат роты стоял в одном своем сапоге, а вторым на нем красовался чей-то огромный сапог-великан. Рядом изнывал бедолага высокого роста, вынужденный стоять на одной ноге, так как его обувь ушла «в чужие руки». В общем, и смешно, и грешно! Позже в казарме то и дело слышались горячие кавказские угрозы:
— Ара! Ара! Если еще раз возьмешь мои сапоги, мамой клянусь, тебе не поздоровится!
Но дисциплина взяла свое: уже через неделю команды «Отбой» и «Подъем» выполнялись четко и без сучка без задоринки. Мы даже маршировать стали просто здорово. Сдались и бытовые привычки. Те ребята, кто по религиозным соображениям в первые дни гордо заявлял, что ни за что не притронется к свинине, спустя время уплетали армейское тушеное мясо с комбижиром за милую душу наравне со всеми.
Время шло, и наконец наступил самый торжественный день — день принятия присяги.
Да-да, не удивляйтесь! Мы, военные строители из стройбата, тоже давали священную клятву Родине и своему народу. Мы так же обещали отдать собственные жизни, если того потребует безопасность страны. Нам выдали карабины СКС со спиленными бойками, и перед лицом своих товарищей мы клялись на верность Отчизне. Атмосфера в зале стояла невероятно напряженная. Все мы — грузины, армяне, азербайджанцы, русские, украинцы, узбеки и таджики — стояли в едином строю. От волнения и духоты пара человек даже упали в обморок. На дворе стоял декабрь 1969 года.
Я, конечно, был воспитан в духе искренней преданности своей стране. Если бы тогда действительно потребовалось пожертвовать собой, я отдал бы жизнь без малейшего сожаления. Внутренне я был полностью к этому готов.
С самого детства нам, мальчишкам, внушали, что приказ — это святое. Помню знаменитый рассказ Леонида Пантелеева «Честное слово» про мальчишку, который играл со старшими ребятами в армию. Его поставили часовым у порохового склада и взяли честное слово не уходить с поста. Мальчишки ушли и забыли про него, наступила ночь, а он так и стоял, голодный и плачущий в темноте городского сада, потому что дал слово. Лишь случайный прохожий, догадавшийся привести настоящего военного майора, смог официально снять его с караула. И подобных историй было множество: сотни книг и фильмов воспитывали молодежь в верности Родине, показывая бесчисленные примеры подвигов советских солдат.
Великая Отечественная война закончилась двадцать четыре года назад, однако к советским немцам в обществе все еще относились с подозрением. Казалось бы, среднее образование и почти три курса индустриального техникума давали мне все шансы на то, чтобы Родина использовала мои знания более достойно. Но в стране по-прежнему негласно действовала правительственная установка еще военных времен: призывников немецкой национальности в престижные и даже просто в обычные строевые войска не брать.
Так я, наивный романтик, оказался в специфической среде военно-строительных частей. В советских кинофильмах представителей кавказских народов всегда показывали веселыми и простодушными, но какими они были на самом деле, я узнал только в армии.
Оказалось, что все они очень четко разграничивались по национальному признаку. Азербайджанцы, например, собирались большими компаниями где-нибудь на задворках за казармами, играли на своих народных инструментах и тоскливо пели родные песни. Лично у меня с ними никаких конфликтов не возникало. Грузины тоже всегда держались вместе, но вели себя подчеркнуто высокомерно. А вот у армян, хоть они и старались держаться своей группой, постоянно вспыхивали жестокие внутренние распри — впрочем, об этом я расскажу позже.

Глава . История с бляхой.
Сразу после присяги нас повели в кино. Правда, даже в зрительный зал мы заходили по-армейски, под громогласную команду дежурного:
— Шапки держать руками! Бегом марш!
Оказалось, предостережение было не лишним. Мы на полной скорости влетали в темный коридор тамбура, по обе стороны которого новичков уже поджидали старослужащие. «Старики» ловко срывали с голов новобранцев новенькие зимние ушанки, а взамен бросали им вслед старое, засаленное и вонючее тряпье. Мне, к счастью, эта экзекуция не грозила: я к тому времени и так ходил в заношенном головном уборе. Мой командир отделения подсуетился заранее — в один из дней после обеда я просто обнаружил этот видавший виды раритет у себя на кровати.
Эта чужая ушанка в итоге «наградила» меня грибком, от которого я потом мучился долгие годы. Уже после службы жена пыталась лечить меня и отваром лопухов, и другими народными средствами — ничего не помогало. Окончательно избавиться от этой заразы мне удалось только через двадцать пять лет, уже после переезда в Германию. Но было поздно: мои некогда красивые и густые волосы к тому времени частично покинули мою дурную голову.
Перед началом службы нас строго предупредили: за порчу государственного обмундирования последует суровое наказание. И надо же было такому случиться, что уже на третий день со мной стряслась беда — у латунной бляхи отлетел крепежный крючок. Без ремня вставать в строй категорически запрещено — ты сразу считаешься по форме неодетым. Меня охватила паника: что делать? Какая кара меня ждет? Поняв, что деваться некуда, я пошел сдаваться и доложил о случившемся командиру роты.
И тут произошло совершенно неожиданное: вместо гауптвахты или нарядов вне очереди меня на целые сутки освободили от строевых занятий! Пока старшина искал замену испорченному имуществу, я абсолютно легально и беззаботно слонялся по казарме и двору, наслаждаясь внезапным отдыхом, пока наконец не получил новый ремень.
Глава 6. Постоянная рота
В части, куда нас перевели сразу после окончания карантина, перед нами предстала совсем другая картина. Два взвода из нового призыва стояли в таком жутком старье, что нам стало дико: рваные, грязные фуфайки, выцветшие бесформенные шапки, которые носило явно не одно поколение солдат, и засаленные ремни. Впрочем, кирзовые сапоги и латунные бляхи у всех блестели как зеркало. На их фоне взвод «стариков» выглядел просто отлично — они были одеты с иголочки.
Вечером новоприбывшим выдали матрасы, подушки, постельное белье и заставили приводить спальные места в идеальный порядок. Наш взводный сержант — высокий калмык в элегантной, подогнанной по фигуре форме, только что прибывший из учебки, — беспрестанно орал над ухом:
— Быстро! Еще быстрее!
Он не умолкал до тех пор, пока кантик на одеяле не был заправлен строго по ниточке. От этого истошного крика закладывало уши, и я на полном серьезе думал, что сойду со ума, если нам придется жить в таком режиме постоянно.
Сам этот сержант служить особо не хотел и частенько покуривал травку. В то время для нас, парней из Зауралья и Челябинска, это было дикостью, хотя местная городская пацанва анашой понемногу баловалась. Месяца через три за подобные художества калмыка сняли с должности. После этого он еще какое-то время бесцельно болтался по роте, пока во время выборов в Верховный Совет СССР его наконец не поймали «старики». Трое старослужащих жестко зафиксировали его, а четвертый взял швабру и принялся яростно отмывать ему, как они весело приговаривали, его «черную жопу». Терли прямо поверх галифе, обильно макая грязные тряпки в раковину. После этой показательной и унизительной экзекуции опозоренный сержант навсегда исчез из нашего расположения.
В самый первый день «старики» устроили нам проверку — трижды скомандовали «Подъем!» и «Отбой!». Сами они вольготно расположились на койках и с уханьем наблюдали за этим бесплатным концертом, разглядывая, как суетится и паникует молодежь. Они от души потешались, но уже после третьего раза им это зрелище наскучило, и звуковое сопровождение прекратилось: лениво прозвучало «Спите уже». Больше подобные издевательства с отбоем в нашей роте не повторялись.
На следующий день наше отделение, сформированное целиком из челябинцев, отправили заливать фундамент для домика обслуги очистных сооружений. Стоял легкий морозец, и к обеду мы начали сильно замерзать. Согреться было абсолютно негде: дощатый сарайчик для шанцевого инструмента продувался всеми ветрами насквозь.
Совсем близко, на небольшом холме, могучим красавцем высился завод. От него по белоснежному полю извивался маленький ручеек, над ложбиной которого стелился густой белый туман. Берега потока густо заросли заснеженными кустарниками. Вся эта строгая зимняя красота раскинулась прямо перед нами — ручей протекал буквально в десяти шагах от объекта. Пытаясь согреться, мы уже пустили на дрова часть скамеек, какую-то деревянную дверь и все, что способно было гореть. Вдруг мимо нас, изящно изогнувшись дугой на повороте, пронесся скорый поезд. В окнах вагонов было видно, как гражданские люди беззаботно пьют чай и радуются жизни. В этот миг меня охватила такая щемящая горечь, такая тоска, что я готов был бежать вслед за этим составом, лишь бы навсегда покинуть это «райское» место.
Мы продолжали отчаянно мерзнуть. Наконец самые решительные из ребят полезли прямо в ручей. Воды там было по колено, она казалась кристально прозрачной и не заливалась через голенища. Парни искренне радовались теплу, которое дарил им этот поток.
Я почему-то лезть в воду не стал — видимо, сработал детский опыт. Мама всегда говорила нам, когда мы возвращались из школы:
— Свинья везде грязь найдет!
Ну а как можно было вернуться чистым? Весной, в половодье, между школой и нашим домом разливались такие паводковые озера, что преодолевать их приходилось ползком по заборам. Но штакетник стоял далеко не везде, так что на наши кирзачи под конец дня нельзя было смотреть без содрогания. Каждый вечер мы были обязаны до блеска вычищать их щеткой, а затем сушить на печи. К утру кожа дубела так, что ногу в голенище было не просунуть. Приходилось щедро смазывать обувь дегтем, который нестерпимо и противно пах.
Детское чутье меня не подвело. Уже к вечеру у тех бедолаг, которые решили погреться в ручье, нитки на сапогах полностью истлели, и подошва начала буквально отваливаться. Как выяснилось позже, это были промышленные стоки завода, куда сбрасывали отработанные кислоты.
Наш дощатый сарайчик для инструментов мы через неделю тоже почти целиком пустили на дрова, чтобы хоть как-то выживать на этом ледяном ветру.
Командиром нашего отделения был мой земляк, челябинец — замечательный парень по фамилии Свешников. До армии он работал каменщиком и отлично знал строительное дело. Однако уже через неделю его от нас забрали, и я совершенно неожиданно для самого себя занял его место.
Глава 7. Младший командир
Став командиром отделения, я по наивности и глупости даже обрадовался этому назначению. Я ведь свято верил, что в армии царят идеальный порядок и справедливость. А вот о том, что этот порядок нужно сначала уметь навести, а потом еще и жестко поддерживать, я даже не предполагал. Спустя неделю меня перевели командовать отделением плотников-бетонщиков.
Жизнь очень скоро разрушила все мои иллюзии, интеллигентскую мягкотелость и веру в то, что люди станут подчиняться мне лишь по факту назначения. В армии человек быстро избавляется от юношеского романтизма, здесь напрочь перековывается характер. Служба, как лакмусовая бумажка, без прикрас показывает, кто ты есть на самом деле, обнажая все человеческие качества — как достоинства, так и пороки.
В моем новом подчинении оказался пестрый интернационал. Из двенадцати человек был лишь один русский — Костя Тюнякин, двое украинцев, трое армян, а также кореец, грек, азербайджанец и узбек. Пытаясь завоевать авторитет честностью, за столом в столовой я сам делил масло и пускал его по рядам, причем свой кусок всегда забирал последним. Сахар мы тоже делили строго поровну.
На строительном объекте перед нами стояла серьезная задача: требовалось возводить деревянную опалубку и бетонировать массивные стены и фундаменты под будущие несущие колонны огромного подземного цеха. Котлован под него был вырыт колоссальный — примерно сто на двести метров. Толщина будущих бетонных стен доходила до метра, а их высота достигала восьми метров.
Руководил процессом гражданский прораб, который обучал нас тонкостям бетонирования и следил за ходом работ. До армии мне, конечно, приходилось и дрова пилить, и топором махать, но, честно говоря, колотить тяжелые деревянные щиты на пронизывающем саратовском ветру было удовольствием сомнительным.
У Керимова, азербайджанца, особенно ладно получалось работать топором. Сбитые им щиты росли в стопку прямо на глазах, в то время как у остальных дело двигалось ни шатко ни валко. Заметив такое рвение, наш командир роты поручил мне написать благодарственное письмо на родину солдата, в его родное село. Однако, когда Керимов узнал об этом, он не на шутку расстроился и горько запричитал:
— Зачем ты это сделал? Ты же меня на все село опозорил! У нас на родине хорошо работают только ослы!
Я искренне недоумевал. Я-то полагал, что парень обрадуется, а его родители будут им гордиться. Но кавказские ментальные устои оказались совсем иными, и своей похвалой я, сам того не ведая, нанес ему жестокую обиду перед земляками.
Глава 8. Рядовые  Миносян и Мовсисян
Вскоре из госпиталя в отделение вернулся рядовой Миносян. До этого я его в глаза не видел. Командир роты, лейтенант Косько, отзывался о нем с нескрываемой злостью:
— Эта скотина специально себя изуродовала, лишь бы не вкалывать! Вот ведь сволочь какая, а? Это же надо удумать — со всей дури проломить себе стопу ломом!
Оказалось, в самый первый день выхода на объект Миносян умудрился насквозь пробить тяжелым ломом собственный сапог, серьезно раздробив пальцы ног. И вот теперь этот человек стоял перед лицом своего нового командира. В первый же вечер я осторожно спросил его с глазу на глаз, неужели он и правда пошел на такое членовредительство ради «аккорда» — заветного досрочного увольнения со стройки. Миносян совершенно спокойно ответил:
— Ты что, думаешь, я дурак — самого себя калечить?
Однако в его голосе сквозило нечто такое, из-за чего в искренность этих слов верилось с трудом.
Мои подозрения укрепились, когда через пару дней я заметил, что наш кореец Цой тихонько плачет в углу казармы. Я тут же стал допытываться, в чем дело. Выяснилось, что Миносян повадился втихаря его поколачивать. Меня это до глубины души возмутило. Как такое вообще возможно? Мы все — солдаты, в равных условиях, и вдруг такой подлый прессинг прямо у меня в подчинении!
Я вызвал обидчика на серьезный разговор:
— Ты почему Цоя бьешь?
— А ты сам не видишь? — нагло ухмыльнулся Миносян. — Он же не мужчина, а тряпка.
— Запомни, — жестко отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Еще хоть раз его пальцем тронешь — будешь иметь дело лично со мной.
Однако мое предупреждение на Миносяна не подействовало. Он и не думал прекращать террор: продолжал запугивать ребят, заставляя их вкалывать за двоих, пока сам вальяжно отлеживался в сторонке. Вскоре до меня дошел слух, что он планирует избить и Костю Тюнякина. Мне пришлось снова жестко вмешаться.
В отделении служил еще один армянин — Мовсисян. До призыва он играл на саксофоне в каком-то ресторане Ленинакана, а его заветной мечтой было накопить побольше денег и выкупить там дефицитное место бармена. Для меня, парня из Зауралья, подобные разговоры казались абсолютной дикостью — у нас на родине никому и в голову не могло прийти давать взятки или платить огромные суммы за должность. Поначалу эти земляки пытались меня банально подкупить. Они заводили сладкие речи о том, как роскошно живут у себя в Армении. Миносян без умолку хвастался шальными деньгами, которые он заколачивал на мандаринах. За одну ходку на грузовике в какой-нибудь крупный город он получал до трехсот рублей, и таких рейсов в месяц было несколько. Для сравнения: я до армии за целый месяц тяжелой работы токарем получал всего восемьдесят. Миносян дошел до того, что с барского плеча обещал купить мне после дембеля новенький «Запорожец». Разумеется, я не был настолько наивным, чтобы клюнуть на эти дешевые посулы.
Тем временем дисциплина в отделении стремительно катилась вниз. Наш гражданский прораб стал прозрачно намекать, что порядок на стройке неплохо бы наводить кулаками. Мол, посмотри на других: такой-то и такой-то командир бьет подчиненных по мордам, зато и план выполняет успешно. А мое отделение едва выдавало тридцать-пятьдесят процентов нормы.
Я искренне не мог понять, по какой логике начисляются эти проценты. Мои ребята, за исключением лодырей, вкалывали на совесть: гора сколоченной опалубки росла, да и мерзлого грунта мы с помощью кувалд, кирок и стальных клиньев нарубали прилично — траншея под фундамент уходила глубоко вниз и была очень широкой. В то же время «старики» из других отделений беспробудно пили, но в их табелях стабильно красовались показатели выше ста процентов. Я, по своей наивности, тогда еще не догадывался, что результаты нашего тяжелого труда руководство попросту приписывало им. Приписки на той стройке вообще процветали ужасные.
По нормативам на каждого человека приходилось по семь кубометров мерзлой земли, которую нужно было вручную выдолбить и выбросить из глубокой канавы. Помимо этого, мы вязали сложнейшую арматуру и принимали бетон, который краны подавали в бадьях прямо в опалубку. Такая квалифицированная работа всегда ценилась высоко. По ночам, когда температура падала до минус двадцати, мы вставляли в свежий бетон специальные электроды и прогревали его током, чтобы он не замерз и набрал прочность.
Я занимался обмерами и другими техническими задачами. Внутри отделения тем временем вовсю шли свои скрытые процессы. Мои обязанности больше сводились к дисциплине: я водил людей строем в столовую, занимался с ними строевой подготовкой, гонял по уставам и обязательно присутствовал с ними во время нарядов по кухне.
Глава 9. Воспитание силой
Каждый вечер перед маршем обратно в казарму вся рота строилась возле сараюшки, где жил гражданский завхоз. На этом складе хранились лопаты, носилки, тачки и прочий шанцевый инструмент, за который он и отвечал. Своей семьи или квартиры у этого бедолаги никогда не было — бывший детдомовец, он влачил довольно безрадостное существование и частенько выпивал. Начальство, впрочем, смотрело на это сквозь пальцы: мужик он был тихий, а в его хозяйстве всегда царил образцовый порядок.
И вот в один из вечеров я привел свое отделение к месту сбора и вдруг услышал задушевный блатной тенорок, выводивший из темноты сарая:
— Вы на могилу приведите
Сто тысяч девушек-бля..ей,
Поставьте раком и еб..те
За упокой души моей!
На этой лирической ноте концерт, разумеется, не закончился. Наш командир роты старший лейтенант Косько, который отлично знал этого завхоза (ведь и сам когда-то начинал службу рядовым в нашей части), пришел в полный восторг. Раззадоренный ротный громко просил исполнителя спеть что-нибудь еще. Вся рота смирно стояла в строю и завороженно слушала продолжение:
— Что мой х.. проходчик метрополитена,
А п..да — что шахта номер пять!
Жо..а заревела, словно как сирена, —
Стали мы программу выполнять!
И вот сразу после этого великолепного, «познавательного» концерта выяснилось, что у меня в отделении не хватает одного бойца. Старлей Косько мгновенно озверел: сотня голодных парней рвется в казарму и столовую, а тут из-за какого-то оборзевшего салаги все вынуждены стоять по стойке «смирно». Виноватым во всем, естественно, выставили меня как младшего командира. Я пулей понесся искать беглеца — благо мужики уже подсказали примерный азимут.
Заблудший боец действительно обнаружился на складе. Забившись за вьюки с ветошью и всякой рухлядью, он безмятежно спал. Точно так же, как когда-то у себя в узбекском колхозе под кустом саксаула в самый зной. До этого он мне с гордостью рассказывал о своей гражданской жизни: мол, до девяти утра честно возил корм и удобрения, а потом его трактор «почему-то» намертво застревал в арыке, и работать становилось решительно невозможно. После этого парень со спокойной совестью ложился спать где-нибудь в теньке, а председатель за такую «ударную» работу еще и отрезы ситца ему выписывал.
Я, разумеется, с ходу наорал на него, но этот увалень лениво поднялся и попытался толкнуть мне встречную речь о том, что он плевать хотел на армию вообще и на меня как командира в особенности. Учитывая, что за моей спиной материлась сотня голодных глоток, а рассвирепевший ротный за разложение дисциплины явно не погладил бы меня по головке, я не выдержал. Одним коротким и точным ударом я отправил наглеца обратно за мешки. Возможно, с точки зрения педагогики этого делать не следовало — нужно было провести с ним глубокую беседу об пролетарском интернационализме и советском патриотизме. Но времени на политинформацию у меня не было. Этот в общем-то безобидный барсук попытался было огрызнуться, но я жестко схватил его и поволок к роте, которая заждалась и в этом вопросе была со мной абсолютно солидарна.
Почин был сделан. С этого момента я окончательно перешел на совершенно другой, сугубо армейский стиль руководства.
Следующий случай не заставил себя долго ждать. Буквально через несколько дней во время утренней проверки внешнего вида моих бойцов я скомандовал:
— Первая шеренга, три шага вперед, марш! Кругом!
При осмотре выяснилось, что Мовсисян — мой армянин, саксофонист и по совместительству трубач полкового оркестра — мало того что не почистил сапоги, так еще и ремень распустил до неприличия: бляха висела, как говорится, ниже пояса.
— Ты почему сапоги не почистил? — жестко спросил я. — А ну застегни ремень как положено!
Мовсисян презрительно смерил меня взглядом и дерзко толкнул рукой в грудь. От такой наглости я на секунду просто онемел. Это ведь произошло на виду у всей роты! Дальние шеренги, конечно, ничего не заметили, но мое отделение и земляки из соседнего видели всё.
Чуть позже мы пришли на строительный объект. Пока отделение сидело у костра в ожидании прораба, Мовсисян отошел за огромные деревянные ящики справить малую нужду. Я сразу понял: это тот самый момент, когда нужно окончательно выяснить отношения.
— Ты почему так себя ведешь? — в упор спросил я его.
— Да пошел ты…
Договорить он не успел. Какая-то бешеная ярость обуяла меня, и одним точным ударом я отправил его кувырком в снег прямо за ящик.
Моё отделение видело эту сцену. Видел её и Миносян, который считал Мовсисяна близким другом. Да он вообще преклонялся перед ним, потому что чувствовал: утонченный музыкант по своему социальному статусу стоит гораздо выше него, простого рыночного торговца. Хваленый лидер Миносян, завидев поверженного друга, мгновенно вспыхнул. Схватив плотницкий топор, он в ярости кинулся в мою сторону. Но занести его над командиром отделения так и не решился — за такое в советской армии светил реальный и очень суровый тюремный срок. На этом его показной авторитет в отделении окончательно рухнул.
Уже гораздо позже я узнал истинную причину, почему интеллигентный Мовсисян тогда так сорвался. Оказалось, прямо перед этим он получил из дома письмо, в котором сообщалось, что с его близким другом на родине случилась большая беда. Парень просто был сам не свой от горя, а тут я со своими сапогами и уставом...
Но армия не прощает слабости: если бы я не ответил на тот толчок в грудь, командовать отделением я бы больше не смог.
Глава 10. Восточная сказка с поножовщиной
Ближе к Новому году Миносян получил из Ленинакана роскошную посылку. Всего содержимого я не видел, но даже то, что мне удалось разглядеть, поражало воображение. Там лежали огромные кондитерские звезды и мармеладные дольки идеальной овальной формы. Этот вкуснейший десерт был залит разноцветным шоколадом и щедро украшен цельным миндалем. Рядом высились банки с диковинными орехами в густом ароматном сиропе — красота неописуемая. Настоящая восточная сказка! Я в Кургане такого отродясь не встречал, да и сейчас, признаться, в Германии ничего подобного на прилавках не вижу.
Мовсисян угостил меня несколькими этими чудесными конфетами. Старлей Косько, судя по всему, получил от них подарки посерьезнее — элитный армянский коньяк и круглую сумму денег.
На следующий день после этого кавказского пиршества я, как обычно, построил отделение и повел ребят на обед в столовую. Поначалу все шло спокойно, но вдруг шагавшие впереди Миносян и Мовсисян ни с того ни с сего начали яростно, с вызовом чеканить строевой шаг. Пройдя метров пятьдесят в бешеном темпе, они демонстративно замерли на месте, продолжая маршировать, а затем снова двинулись вперед, с заносчивым грохотом вбивая сапоги в зимнюю землю. Это был чистой воды саботаж.
Я оказался совершенно не готов к такому изощренному бунту. Мое абсолютно неуправляемое отделение в странном, рваном ритме продолжало двигаться к столовой. И надо же было случиться, что на нашу общую беду по тротуару чуть впереди шел Петя — боец из нашей роты. На гражданке он, судя по всему, был заправским бандюганом: под сто килограммов веса, рост за метр восемьдесят, лицо в глубоких оспинах и силища как у медведя. Связываться с ним в здравом уме никто бы не стал. К тому же Петя прекрасно разбирался в суррогатном алкоголе: лосьонах, освежителях и легендарном одеколоне «Шипр», который он, судя по амбре, как раз успел употребить.
И вот картина: Петя тихонько бредет себе вразвалочку, ничего не подозревая, а прямо за ним чеканит асфальт моё взбунтовавшееся отделение во главе с Миносяном. Я шагаю рядом, как и положено командиру, но ситуацией не владею абсолютно! В строевом порыве обнаглевший Миносян на полной скорости утыкается в Петра и начинает буквально молотить ногами по его сапогам.
Великан поначалу даже не понял, что происходит. Ему, как, впрочем, и мне, подобное безумие и в голову прийти не могло — чтобы его, Петю, кто-то посмел сзади пинать кирзачами! Он резко развернулся и мертвой хваткой схватил армянина за шиворот. Тот в ответ нанес Пете несколько быстрых ударов по лицу. Разъяренный Петр махнул своей тяжелой лапищей, и Миносян отлетел в сторону.
И тут произошло страшное: Миносян мгновенно выхватил из кармана нож, выбросил руку через плечо и ударил Петра прямо в спину.
Я кинулся их разнимать. Ситуацию спас случайный капитан вообще из чужой воинской части — я даже не заметил, откуда он взялся. Мы вдвоем навалились, скрутили беснующегося нападавшего, после чего офицер поволок его прямиком к нашему ротному.
Уже на строительном объекте я осмотрел рану Петра. К счастью, она оказалась неопасной: нож у Миносяна был коротким, да и из-за неудобного замаха через плечо удар вышел скользящим, неглубоким. Петр угрюмо молчал, а я с ужасом думал, что теперь будет со всеми нами.
Вечером Миносян в казарме так и не появился. Во время вечернего построения рассвирепевший лейтенант Косько перед лицом всей роты громогласно вызвал меня из строя. За развал дисциплины и ЧП в строю он приказал мне встать в самый конец шеренги, лишив должности командира отделения. На этом в моей недолгой командирской карьере была поставлена жирная точка. Военное будущее мне больше не светило.
Глава 11. Рядовой
То, что меня разжаловали и я снова стал простым солдатом, меня ничуть не огорчило. Напротив, я был сыт по горло этими командирскими заботами, да и руководить кем-то мне больше попросту не хотелось.
Вместо меня командиром отделения назначили Костю Тюнякина — единственного русского парня в нашем звене. Костя призывался из Ташкента и до армии успел получить профессию плотника. Назначение выглядело ироничным: еще вчера я защищал Костю от нападок Миносяна, поскольку Тюнякин, как и почти все остальные ребята, был им намертво запуган.
Перемены начались незамедлительно. Уже утром в столовой, хотя я по привычке еще сидел на месте командира, масло делил не я, а Керимов — тот самый азербайджанец, который так сокрушался из-за моего благодарственного письма родителям. Он деловито взял нож, отрезал большущий брусок и щедро водрузил его на кусок хлеба Миносяну. Мовсисяну досталась примерно такая же царская порция. Себе Керимов отмерил чуть меньше, а дальше кромсал как бог на душу положит. Драгоценный продукт разделили абсолютно произвольно, но никто в отделении не посмел возмутиться. Я тоже промолчал.
Миносян, вернувшийся в роту (видимо, старлей Косько за приличную сумму все-таки замял дело с поножовщиной), заметно повеселел и праздновал победу. Когда завтрак подошел к концу, наступила его законная очередь нести грязную посуду в мойку. Довольный армянин вальяжно откинулся на стуле и громко, на всю столовую, произнес:
— А посуду теперь будет таскать Крамарук! Он у нас шестерка!
От таких слов во мне всё закипело. Не выдержав, я резко оборвал его и сказал, что шестерок в нашем отделении нет. Ответ Миносяна прилетел мгновенно:
— Ах так? Тогда посуду будешь таскать ты!
Но я все еще не был сломлен натиском этого человека. Сохраняя внешнее спокойствие, я твердо отрезал:
— Твоя очередь. Ты и уберешь.
Конфликт обозначился, и притом с нешуточной силой. В моем бывшем подчинении не осталось ни одного человека, готового меня поддержать. Наступил критический момент: тут либо я его, либо он меня.
Все девять отделений роты уже сдали подносы, «старики» тоже давно покинули столовую, и только на нашем столе гора грязных тарелок оставалась нетронутой. Заметив это, ошарашенный старшина роты прапорщик Беготцкий — огромного роста и невероятной силы поляк, способный своим громовым криком «Рота, подъем!» за двадцать секунд выгнать заспанных солдат из постелей, — буквально опешил от такой наглости.
Когда старшина угрожающе двинулся к нашему столу, я быстро поднялся со стула и по-уставному доложил:
— Товарищ старшина, рядовой Миносян отказывается убирать посуду!
Весь праведный гнев огромного поляка тут же перекинулся на строптивца. Под таким прессингом тарелки были убраны в мойку в ту же минуту.
Обедал я в тот день уже на так называемом «отшибном» столе, где собирались разные солдаты, не привязанные к конкретным строительным бригадам. Пересел я туда сам, и никто из сержантов даже не сделал мне замечания за это самовольство. За этим столом норма сахара никогда не докладывалась, да и сливочного масла вечно не хватало — впрочем, как и на всех столах молодых призывников. Все дефицитные продукты нагло забирали себе «старики», которые приходили в столовую пораньше. Но мне еды вполне хватало — я был искренне рад хотя бы на время приема пищи избавиться от присутствия Миносяна.
Что он был за человек на самом деле, я тогда еще до конца не понимал. Фигура у него была отменная, мышцы красиво бугрились под гимнастеркой, да и вообще он был настоящий красавчик. О том, что под этой оберткой скрывается патологическая безжалостность, и что он способен применять зверские приемы, которые мне бы и в кошмарном сне в голову не пришли, я даже не подозревал. Я вырос среди уральских пацанов, драки у нас случались регулярно. Но настоящей, животной жестокости я там ни разу не видел: ну, наставят друг другу синяков, ну, дадут пару оплеух или пнут в пылу потасовки, но на этом всё обычно и заканчивалось. Здесь же назревало что-то совсем другое.
После инцидента в столовой Миносян, вопреки ожиданиям, вовсе не выглядел угнетенным из-за того, что его заставили унести посуду. Напротив, он очень оживился. Выйдя на крыльцо, он несколько раз высоко подпрыгнул на месте и с глухим стуком яростно ударил кулаком по своей ладони. Я сразу понял, что весь этот демонстративный боксерский ритуал предназначался исключительно мне. Но страха перед перворазрядником я пока не испытывал.
Глава 12. Ловушка на мраморной лестнице
Вечером нас повели в подвал одного из корпусов на флюорографию. Пока все раздевались, ко мне вдруг подошел Миносян и подчеркнуто дружелюбным тоном предложил побороться. До армии я несколько лет серьезно занимался классической борьбой, а в техникуме еще год отходил на самбо, поэтому принял вызов без лишних размышлений. Я наивно полагал, что это будет обычная товарищеская схватка ради спортивного интереса. Мы были одинакового роста и в одном весе — в районе семидесяти килограммов.
Сошлись. С первых же секунд стало понятно, что бороться Миносян не умеет, у него напрочь отсутствовали техника и знание приемов. Из-за этого я даже не думал проводить жесткие броски или выходить на болевые — я все еще не осознавал, насколько далеко он готов зайти.
Мы повалились на деревянный пол, и после короткой возни я внезапно почувствовал, что соперник пошел на коварный удушающий прием. При этом он намертво зажал мне рот ладонью. Дышать стало невозможно, в глазах потемнело. Вокруг плотным кольцом стояли притихшие солдаты, и в этот момент до меня дошло: честного судейства и правил здесь ждать не приходится, этот человек пришел меня калечить. Уже теряя сознание, на чистом инстинкте выживания, я собрал всю оставшуюся волю в кулак и с неимоверным усилием вырвался из его мертвой хватки. Мы одновременно вскочили на ноги.
Вот теперь пощады от меня ему не было. Набрав в легкие воздуха, я резко пошел на сближение, намертво захватил его плечо и пояс, подвернулся и со всего маха провел бросок через бедро. Миносян с грохотом рухнул на деревянный настил, и я жестко прижал его лопатками к полу, зафиксировав чистую победу. На этом поединок закончился, но, как оказалось, только на сегодня.
Будни продолжались. Мы все так же бетонировали массивные стены подземного цеха. Прямо рядом с нашим котлованом стоял новенький, только что отстроенный корпус, сверкавший огромными чистыми окнами. За его дверями уходили ввысь парадные мраморные лестницы. Предприятие еще не запустили, и в обеденный перерыв я очень любил уходить туда. Внутри царили спасительная тишина, чистота и тепло, а главное — там не было ни души, и можно было перевести дух.
Но на объекте передышки не предвиделось. На следующее утро привезли очередную партию раствора. Я с ребятами стоял на самом дне котлована и принимал смесь, а Миносян устроился наверху — подталкивал лопатой массу в желоб. Работа непыльная: приемный лоток стоял под хорошим наклоном, и тяжелый бетон спокойно тек вниз сам. Однако армянин решил использовать свое преимущество высоты и принялся целенаправленно швырять лопатой жидкую жижу прямо нам на головы.
Я крикнул ему что-то предупреждающее, но особого значения этой выходке не придал — на стройке и не такое бывало. В обеденный перерыв я, как обычно, ушел в тот самый пустующий теплый корпус. Сидел на мраморном лестничном пролете, пригрелся и уже начал погружаться в полудрему, как вдруг тишину нарушил вопрос, заданный пугающе спокойным голосом:
— Ты за что ударил Мовсисяна?
Я открыл глаза и сначала даже не понял, о чем речь. С той потасовки за деревянными ящиками прошло уже месяца два, и наши отношения с Мовсисяном давно наладились. Более того, я регулярно помогал ему писать любовные письма гражданской девчонке, поскольку по-русски он изъяснялся с трудом. У нас в части это вообще было распространенной практикой — набрасывать для ребят послания любимым со всякими высокопарными заворотами вроде: «Я думаю о тебе день и ночь, неся боевое дежурство. Ты можешь спать спокойно, пока я храню твой сон!» Самая обыкновенная лапша, полная романтических фантазий. Ну не писать же девчонкам правду — что ты стоишь по уши в жидком бетоне, вонючий, злой, потный и замерзший!
— Почему молчишь? — голос Миносяна звучал буднично, оттого и жутко.
Я заметил, как в его руке тускло поблескивает лезвие — всё тот же небольшой самодельный нож из обломка ножовочного полотна, которым он недавно полоснул по спине великана Петю. В самбо нас учили приемам защиты от холодного оружия, но на практике, в тесном пространстве мраморного пролета, это всегда лотерея с неизвестным исходом.
— Давай спросим у самого Мовсисяна, какие у нас проблемы, — как можно хладнокровнее предложил я, переводя взгляд на стоявшего чуть позади земляка моего врага.
Было видно, что сам Мовсисян к крайним мерам не готов и убивать меня точно не собирается, он растерянно замер. Но Миносяна это не остановило. Он процедил сквозь зубы:
— Ты у меня сосать будешь!
Теперь вместо новенького «Запорожца», которым меня когда-то завлекали, мне предлагалось нечто дикое, лагерное и ужасное. Несмотря на то что мне уже исполнилось двадцать лет, я рос домашним парнем и с подобной грязью никогда в жизни не сталкивался. Но внутреннее чутье безошибочно подсказало: такое нельзя допустить ни в коем случае, даже ценой собственной жизни. Этот человек не собирался отступать — он вознамерился сломать меня во что бы то ни стало, растоптать мою мужскую честь и превратить в раба.
К своим землякам-челябинцам я за помощью обращаться не стал. Они были хорошими, спокойными парнями, никто из них в лидеры не рвался. Ребята просто мирно клали кирпичи на соседних объектах, возводя стены жилых домов и промышленных цехов, и впутывать их в эту смертельную уголовщину я не имел права.
Глава 13. Ритуал с чайником
В субботу нас, как обычно, повели в кино. Я очень любил эти походы, потому что в кинозале можно было выспаться прямо в кресле. Там было тепло, и под меланхоличную музыку индийских мелодрам спалось просто замечательно. Единственным фильмом, во время которого я так и не смог сомкнуть глаз, были «Подсолнухи», где шикарная Софи Лорен крутила любовь с Марчелло Мастроянни.
Вот и в тот раз: начался сеанс, в зале потеплело, я расслабился, прикрыл веки и мгновенно очутился в блаженной нирване снов. Ряды стояли тесно, места для ног почти не было, и я уперся сапогами во что-то под передним сиденьем. Но расслабление длилось недолго. Почти сразу я почувствовал, как чьи-то сильные руки рывком отрывают меня от спинки кресла за плечи. Мгновенный, сильный удар головой в нос тут же вернул меня в суровую армейскую реальность. Это был Миносян.
Блокируя его новые выпады, я начал изо всех сил вдавливать соперника в сиденья. Самое удивительное, что в тот момент меня покинуло всякое волнение — я был абсолютно хладнокровен. В голове крутилась только одна ясная мысль: что бы такое с ним сделать, как искалечить, чтобы навсегда избавиться от этого затянувшегося кошмара? Я просто начал ломать его и буквально заталкивать под зрительские кресла.
В зале сидела вся часть — солдаты хотели спокойно досмотреть кино или подремать, а тут двое новобранцев устроили яростную возню в темноте. При этом ни Миносян, ни я не проронили ни единого слова: ни ругательства, ни стона, схватка шла в гробовом, жутком молчании. «Старики», сидевшие на заднем ряду, быстро обратили на нас внимание и начали громко возмущаться:
— Вот это да! Салаги совсем оборзели, поспать не дают!
Старослужащие бесцеремонно вмешались и растащили нас в разные стороны.
После фильма я окончательно понял: дальше так продолжаться не может. Внутри всё выгорело, и мне стало абсолютно все равно, чем закончится это противостояние. Я был внутренне готов драться с ним до победного конца, чего бы мне это ни стоило.
В тот же вечер я вызвал Миносяна на серьезный разговор за казарму, в пустующий учебный класс, где летом проходили занятия. Там я без лишних предисловий поведал ему историю из жизни моего отца, которого в детстве едва не разорвала свинья.
А дело было так: мой отец, будучи десятилетним пацаном, повадился дразнить маленького поросенка, то и дело давая ему обидные оплеухи. Пока животное росло, всё обходилось. Но однажды, когда свинья превратилась в огромную массивную тушу, отец после долгого перерыва зашел к ней в вольер. Он хотел по старой привычке подразнить ее, но не успел: разъяренное животное с ходу ринулось на него, сбило с ног, принялось рвать и таскать по всему сараю. Отец спасся чудом. Животные помнят причиненное им зло всю свою жизнь и никогда его не прощают — будь то свиньи, лошади, собаки, коты или даже домашние петухи.
Выслушав эту притчу, Миносян пристально посмотрел на меня и спокойно произнес:
— Мне от тебя ничего не надо. Но завтра после завтрака в столовой я скажу тебе при всех: «Унеси чайник!». И если ты его унесешь, между нами все будет в порядке.
Я тогда даже не понял, зачем это ему нужно. Ну чайник так чайник, подумаешь! При чем здесь вообще посуда? За всю свою сознательную жизнь я никогда никого не пытался подчинить своей воле, даже младших братьев дома не заставлял прислуживать мне. Я не знал, какие выводы Миносян сделал из моего рассказа, но именно после этого разговора во мне впервые поселился глубокий, липкий страх. Я начал его искренне ненавидеть.
Лишь много позже до меня дошел истинный, иезуитский смысл его условий. Этим нехитрым ритуалом с чайником на глазах у всей столовой он хотел публично растоптать мою гордость и показать роте, что взял надо мной окончательный верх, сломав психологически.
Эта армейская травма осталась со мной на всю жизнь. Уже после службы, в мирные годы, мне регулярно снился один и тот же изнуряющий ночной кошмар. В этих снах передо мной снова и снова возникал Миносян. Я пытался горячо доказывать ему что-то о чести и человеческом благородстве, а он лишь с презрением и холодным превосходством ухмылялся и медленно растворялся в темноте. Я просыпался в холодном поту, сердце бешено колотилось, и мне стоило огромных душевных усилий вернуть себя в реальность.
Разумом я понимал, что этот человек остался далеко в прошлом и никогда не достанет меня в моем родном Зауралье. Но его невидимое присутствие и гнетущую опасность я отчетливо ощущал кожей еще долгие годы. И хотя с тех пор пронеслось уже больше полувека — целых пятьдесят шесть лет — и жизнь в итоге забросила меня в Германию, я до сих пор испытываю к нему лишь глубокое презрение. Встреть я его сейчас — руки бы не подал.
Глава 14. Походная библиотека в кирзачах
Вскоре со мной стряслась новая беда. Как-то раз, придя после тяжелой смены на объекте в удушливую камеру-сушилку, я не обнаружил там своей обуви. Кирзачи нагло сперли. На утренний развод и осмотр внешнего вида мне пришлось выйти в обычных валенках. Наш грозный старшина Беготцкий, увидев меня в столь нелепом виде и узнав, что имущество «тяпнули», не стал долго раздумывать. Он зычно скомандовал:
— Первая шеренга, два шага вперед, марш! Левую ногу — на носок!
После этого прапорщик повел меня вдоль замершего строя. Я был абсолютно уверен, что пропажа обнаружится: это ведь армия, куда они денутся из закрытого расположения? К тому же на каблуках были мои особые метки, которые я заранее аккуратно вырезал ножом. Я медленно двигался вдоль шеренги и внимательно вглядывался в чужую обувь, проплывавшую перед глазами. Но, осмотрев два взвода новобранцев, своих хороших, подогнанных сапожек я так и не встретил.
За дверью в коридоре располагалось расположение «стариков». Они тоже дисциплинированно стояли в позе осмотра. Однако стоило мне переступить порог их кубрика, как чья-то огромная тяжелая лапа бесцеремонно опустилась на мою обритую голову. Меня резко развернули и сильным толчком вышвырнули обратно к призывникам. Вдогонку донесся грубый хохот:
— Не хер тебе, салобон, тут искать! Твои колеса уже пропиты!
Позже выяснилось, что так оно и было. Один из старослужащих утащил мои сапоги в ремонтную мастерскую и там за бутылку водки отдал гражданскому рабочему. На той стройке в подсобных цехах вообще безбожно пропивалось абсолютно всё, что плохо лежало.
Делать было нечего. Поняв, что вора не найти, Беготцкий с маху вручил мне старые, поношенные сапожища сорок четвертого размера. И это при том, что я носил сорок второй! Возразить огромному поляку я, конечно, не посмел. Так и ходил до самого лета — вылитый Кот в сапогах из сказки.
Впрочем, сильно я от этого не страдал. Как раз в те дни пришла спасительная посылка от родителей с теплыми шерстяными носками. Благодаря им и плотным байковым портянкам ногам было даже тепло, а морозы в ту зиму в Саратове завернули лютые — до минус тридцати. При местном сухом и ветреном климате такие температуры переносились особенно тяжело. Чтобы огромная обувь не сваливалась, я шел на хитрость: плотно набивал пустые носки сапог ворохом старых газет, которые нам выдавали в Ленинской комнате. Так что мои гигантские кирзачи превратились в своего рода походную библиотеку.
Лишь после восьми месяцев службы нам наконец-то выдали новое вещевое довольствие.
Глава 15. Чемпион по курашу
Весной в роту прибыло свежее пополнение. Среди новичков сразу же выделялся один крепыш-узбек. Мощный, ладно скроенный, ростом заметно выше среднего и всегда открыто улыбающийся, этот новобранец с первого взгляда вызывал искреннее уважение. Как выяснилось позже, на гражданке он был чемпионом одной из областей Узбекистана по их национальной борьбе — курашу.
В нашей роте служил один старослужащий — худющий, долговязый дембель под два метра роста, который очень любил диковатые армейские забавы. Его излюбленным развлечением было сгрести какого-нибудь беззащитного салабона своими длинными ручищами, согнуть пополам, засунуть головой в металлические дужки кровати и унизительно имитировать половой акт. Если под руку попадался еще кто-то из молодых, верзила заталкивал в проем и второго. Старослужащий вовсю развлекался, бедолаги беспомощно барахтались, а остальные призывники испуганно или глупо хихикали.
Вот и в один из дней этот долговязый снова поймал очередную жертву, ловко скрутил и привычно засунул в железную дугу. Но одного салаги ему показалось мало. Не глядя, он вслепую протянул руку назад и мертвой хваткой сгреб за шиворот проходившего мимо новичка-узбека. Но тот даже не пошевелился — встал на месте, как вкопанная скала. Почуяв сопротивление, «старик» бросил первого парня, развернулся и попытался силой согнуть строптивого новобранца пополам.
Не тут-то было! Спортсмен среагировал мгновенно. Одним легким, отточенным движением он перехватил двухметрового великана и без малейших усилий сам затолкнул его в узкий кроватный проем.
В казарме воцарилась гробовая тишина. Все буквально остолбенели. Чтобы бесправный молодой призывник загнул в бараний рог без пяти минут дембеля — это был невиданный, немыслимый для советской армии нонсенс! Узбек подержал хваленого старослужащего в этих тисках несколько секунд, давая всем прочувствовать момент, а затем так же плавно и аккуратно вытащил его обратно. В мощных, стальных руках чемпиона долговязый верзила, бывший в общем-то добряком по натуре, почувствовал себя жалко и абсолютно беспомощно.
Дембель постоял, приходя в себя и оправляя гимнастерку, а затем неожиданно улыбнулся и миролюбиво протянул руку:
— Ну ты, земеля, и силен!..
На этом инцидент исчерпал себя, и всё закончилось на удивление мирно. С тех пор борца в роте безоговорочно зауважали.
Глава 16. Вакуум власти и волчьи законы
Вскоре подошел срок демобилизации, и взвод «стариков» из-под Курска в полном составе уехал домой. Их ратная служба официально завершилась, а в роте образовался вакуум власти. Пользуясь моментом, Миносян принялся открыто притязать на лидерство над всем коллективом, пытаясь установить свои криминальные порядки. Самое поразительное, что уже через месяц Костю Тюнякина сняли с должности, и новым командиром нашего отделения назначили… Миносяна. Получив официальную власть, он окончательно потерял всякие берега.
Однажды Миносян зверски, до полусмерти избил своего же земляка-армянина. У несчастного парня лицо превратилось в один сплошной черный синяк, и ему потом недели две пришлось ходить в темных защитных очках, чтобы скрывать следы этого погрома. Для меня это было дикостью: за что можно было так изуверски искалечить своего соплеменника? Что тот мог ему такого сказать? Ведь избитый армянин был человеком очень гордым, не лишенным чести и достоинства, и за все время службы никому не причинил зла. Но у Миносяна были свои, волчьи законы.
Как-то раз в наш огромный умывальник, где в ряд стояло штук сорок раковин, вальяжно зашли Мовсисян и Миносян. Прямо рядом с Мовсисяном у зеркала расположился тот самый миролюбивый узбек-чемпион (пусть простят меня читатели, но фамилию этого замечательного человека я за столько лет позабыл). Парень спокойно намылил лицо и принялся бриться. Мовсисяну такое соседство жутко не понравилось: как это так, какой-то салага посмел встать рядом с ним, да еще и держится ну очень уж независимо и уверенно!
Желая немедленно указать новичку его место, музыкант Мовсисян резко взмахнул рукой, и мыльница, зубная щетка и тюбик пасты нашего чемпиона с грохотом полетели на кафельный пол в самый угол.
Миролюбивый великан повернулся к обидчику, но не успел произнести ни слова: стоявший чуть позади Миносян исподтишка нанес ему страшный, подлый удар кованым сапогом прямо между ног.
Этого крепкого и доброго парня в тот же день увезли в госпиталь, где ему экстренно провели сложную операцию. В нашу роту он больше не вернулся — после выписки его от греха подальше перевели в другую часть. Самое возмутительное, что Миносяну за это зверство снова ничего не было: старлей Косько опять надежно покрывал своего любимчика, отрабатывая ленинаканский коньяк и подношения.
Месяца через два я совершенно случайно встретил нашего несостоявшегося заступника за пределами части — он явно возвращался из самоволки.
— Как дела, земеля? — окликнул я его.
— Нормально! — с привычным добродушным смехом отозвался он. — Вот, только что от одной бабёньки иду. Надо же было проверить, все ли там после операции работает как надо.
— Ну и как? — с улыбкой спросил я.
— Всё получилось! Отлично всё. Передавай нашим ребятам огромный привет
Глава 17. Сын предателя и крушение идеалов
После года нашей службы в роту прислали пополнение из-под Курска. Среди новичков оказался один крепыш довольно угрюмого вида. Вскоре по казарме поползли слухи: парень — сын полицая, который в войну служил у фашистов. Глядя на его повадки, в это охотно верилось — пахать на благо Родины он не желал категорически. С первых же дней новобранец принялся ворчать на сослуживцев, заявляя, будто в нашей роте собрались одни маменькины сынки, которые «слаще морковки ничего в жизни не пробовали». За те два месяца, что он провел с нами, этот сын предателя ни разу не вышел на строительный объект. Он лишь целыми днями лениво ковылял по расположению: один сапог на ноге, а вторая конечность — в грязных бинтах и стоптанном тапке.
Наш ротный старлей Косько говорил о нем с нескрываемым презрением:
— Эта сволочь специально вшивает себе нитки прямо в мясо стопы, а потом смазывает рану калом, чтобы нога гнила и его комиссовали!
Для меня, воспитанного на советских идеалах, это стало настоящим шоком. В те годы все газеты трубили о том, как советская молодежь толпами рвется на великие комсомольские стройки, желая отдать свой честный труд на благо Отчизны. Мужественные геологи месяцами не вылезали из глухой тундры — искусанные гнусом и комарами, в невероятно тяжелых условиях они искали нефть и газ для народа. По иронии судьбы, эти народные богатства спустя тридцать лет легко перейдут в руки таких пройдох и олигархов, каких мы тогда и во сне представить не могли. Но этот тип презирал всё вокруг уже тогда: он явно ненавидел и коммунистов, и весь наш народ, и ради своей злобы был готов калечить собственное тело.
В один из дней во время утреннего подъема он снова затянул свою привычную волынку о том, какие все вокруг изнеженные чистоплюи. Нога его к тому моменту была уже успешно залечена в санчасти, но идти на лютый мороз класть кирпичи ему по-прежнему не хотелось. Слушать эти гнилые речи от сына изменника было гадко и противно всей казарме. Вдруг между аккуратно заправленных коек бесшумным силуэтом промелькнула знакомая тень. Раздались два тяжелых, хлёстких удара, которые мгновенно заставили крикуна замолчать. Это был Миносян.
На следующий день угрюмого симулянта в нашей роте уже не видели — его спешно куда-то перевели.

Глава 18. За станком: спасительная профессия
После той затяжной, изнурительной стычки с Миносяном в кинотеатре судьба меня все-таки уберегла. На следующий же день руководство отправило меня на объект, где трудились исключительно гражданские рабочие. Я никому ничего не рассказывал о пережитом кошмаре, но внутренне бесконечно радовался этому спасению: оставаться в одном пространстве со своим мучителем я больше не мог.
На новом месте воцарились такие благодать и спокойствие, что я буквально ожил. Работа оказалась элементарной: требовалось собирать металлическую стружку от станков и прессовать ее в плотные брикеты. Отходы были ценными — вольфрам, молибден, нержавейка и высокопрочная сталь. Никто не стоял над душой, не орал и ничего не требовал. Со мной трудились двое гражданских, и у меня появилось полное ощущение, будто я вернулся в родной заводской цех, где работал токарем сразу после училища. Однако неделя близилась к концу, и перспектива возвращения в бригаду бетонщиков, прямиком под начало Миносяна, пугала меня до глубины души.
Помог счастливый случай. От мужиков на объекте я узнал, что в одну из военных ремонтных мастерских позарез требуется токарь. Я давно мечтал туда попасть. В этой мастерской уже числился один работник — кореец, который совершенно не умел точить и постоянно спал у станка. К тому же там вовсю трудились те самые старослужащие из нашей роты, которые незадолго до этого так лихо пропили мои сапоги.
До мастерской нужно было идти около трех километров. На свой страх и риск, без увольнительной записки, я самовольно отправился туда через промзону. Риск был огромный — за дезертирство с объекта мог поймать патруль, но на закрытых строительных площадках они, как правило, не появлялись. Главный инженер мастерской, едва услышав, что я дипломированный токарь с опытом работы, немедленно связался по прямому проводу с командиром части. На следующее утро я уже официально стоял у токарного станка.
Более того, меня окончательно перевели из прежнего взвода и поселили в кубрик к «старикам». К моему удивлению, дедовщины с их стороны я не ощутил. Я оказался среди них единственным молодым солдатом на привилегированном положении — эдаким «сыном полка». Все ребята были из-под Курска, почти все русские, за исключением пары тихих грузин. Так, благодаря своей гражданской профессии, я получил колоссальное преимущество перед другими призывниками своего года и навсегда избавился от преследования Миносяна.
Глава 19. Клеймо наголо
В те же дни в расположении роты разыгралась трагикомическая история. Наш старшина Беготцкий купил новую электрическую машинку для стрижки волос взамен безвозвратно сломавшейся старой. Фролов, один из авторитетных старослужащих, вальяжно уселся на табурет посреди казармы и принялся брить молодых призывников наголо. По негласным армейским законам тех лет, новобранцам иметь шевелюру не полагалось.
Добровольно идти под нож никто, разумеется, не хотел. Двое «стариков» принялись вылавливать испуганных салаг по всем углам и силой тащить к импровизированному парикмахеру. Однако караулить парней в очереди дембелям быстро надоело. Тогда они придумали иезуитский, но крайне эффективный способ: ловили бедолагу, подводили к Фролову, и тот одним уверенным движением выстригал на голове ровную лысую полосу — кому спереди от лба, кому на затылке. С такой «меченой» головой бежать из казармы было уже бессмысленно: на объекте или в столовой тебя сразу заприметит любое начальство. Униженные новобранцы понуро выстраивались в очередь, покорно ожидая полной стрижки.
Единственным, кто решил не дожидаться, пока его поймают, оказался Миносян. Движимый своим обостренным национальным самолюбием, он презирал всех вокруг, но отлично понимал армейскую иерархию. Чтобы не позволить «старикам» применить к себе силу и не подвергнуться унизительной процедуре вылавливания, Миносян сыграл на опережение. Он демонстративно, сохраняя подчеркнутое достоинство, сам подошел к Фролову и  уселся на табурет, сделав вид, будто бритье наголо — это исключительно его собственное, независимое решение.
Вскоре переловили почти всех. У каждого на голове зияла уродливая проплешина. Очередь дошла и до меня. Ловцы уже протянули руки, чтобы сгрести меня за шиворот, но тут в ситуацию вмешался Радько — суровый старослужащий, который до этого успел отсидеть три года в дисциплинарном батальоне. Преградив им путь, он жестко отрезал:
— Нашего салагу не трогайте!
Так я оказался единственным из молодых бойцов, кому посчастливилось сохранить прическу.
Но на этом история не закончилась. Когда Фролов успел обрить всего человек десять, дефицитная электрическая машинка не выдержала стахановской нагрузки, задымилась и с треском сгорела. Вечером на поверку в казарму зашел командир роты старлей Косько. Когда перед его глазами предстали полсотни обезображенных, клочковатых солдат, похожих на беглых каторжан, ротный на несколько секунд потерял дар речи. Орал он после этого страшно, на чем свет стоит.
Но в советских магазинах электротоваров новые машинки на полках просто так не лежали — дефицит был жуткий. В итоге бедные пацаны еще целую неделю так и ходили на строительные объекты с этими позорными проплешинами, вызывая хохот у гражданских рабочих, пока старшина каким-то чудом не достал новый инструмент.


Глава 20. Хозяйский размах старшины Беготцкого
Наш старшина-сверхсрочник Беготцкий был настоящим предпринимателем, как сказали бы сегодня. Солдаты вырыли ему просторный подвал, построили добротный гараж и натащили туда огромную гору картофеля, капусты и лука. Раздобыть эти припасы для Беготцкого не составляло ни малейшего труда: по распоряжению райкома КПСС нас регулярно отправляли на городскую овощебазу разгружать вагоны. Разумеется, старшине с этих эшелонов доставляли ровно столько, сколько его душе было угодно.
Мой земляк Малечко даже какое-то время охранял эти запасы, пока гараж еще не оборудовали воротами. Он потом со смехом рассказывал в казарме, что у нашего Беготцкого в погребе высилась колоссальная куча картошки, в то время как у командира соседней роты, которого старшина из милости пустил на постой в свой подвал, сиротливо громоздился небольшой холмик. У старшины всё и везде было схвачено.
За два года моей службы в Ленинской комнате сменилось четыре телевизора. В них с завидным постоянством что-то перегорало. В казарме тихонько поговаривали, будто Беготцкий перед выходными просто незаметно вытаскивал предохранитель. После этого нас всей ротой гнали на местный стекольный завод убирать битое стекло. На заработанные нами рубли в расположении тут же появлялся новенький цветной телевизор, а «сгоревший» старый бесследно исчезал в неизвестном направлении. Хитер был наш старшина, ничего не скажешь!
Каждый солдат обязан был ежемесячно сдавать ему по рублю на зубную пасту, мыло и гуталин. Естественно, на этой централизованной закупке Беготцкому тоже перепадал неплохой куш: на средства гигиены уходило от силы копеек пятьдесят с человека, а остальное оседало в широком кармане старшины. Но в этом был и свой плюс: у нас в роте никто никогда не крысятничал, мыло или пасту не воровали, и все эти бытовые мелочи всегда имелись в избытке.
В роте периодически появлялись любители покурить ночью прямо под одеялом. Как-то раз старшина поймал на этом деле корейца Цоя. Беготцкий не стал кричать или писать рапорт. Он просто посадил нарушителя на табуретку посреди казармы, распечатал пачку сигарет и заставил выкурить ее всю единым махом. Сигареты пучками торчали у несчастного изо рта. Под конец этой жестокой экзекуции бледный, позеленевший Цой уже физически не был в состоянии самостоятельно дойти до своей койки. Метод оказался варварским, но действенным: что-то я больше не припомню, чтобы кто-то еще в нашей роте рискнул закурить в помещении.
Со «стариками» Беготцкий вел себя уже совершенно по-другому, уважительнее, хотя и им порой знатно доставалось за нарушения дисциплины. Один нагловатый дембель по фамилии Фролов заимел дурную привычку игнорировать команду «Подъем!» и продолжал вальяжно нежиться в постели. Старшина нашел оригинальный способ борьбы с этой ленью. В одно прекрасное утро он подошел к кровати за минуту до команды и без лишних слов вылил спящему Фролову прямо в кальсоны внушительную порцию ледяной воды из ведерного чайника. Мокрый дембель подскочил как ошпаренный и потом с глубокой укоризной выговаривал старшине:
— Ну что же вы делаете, товарищ старшина? Я из-за ваших шуточек уже простудился насмерть! Поимейте совесть!










Глава 21. Ночной бунт и пропеллер для старшины
По вечерам перед самым отбоем нас, как обычно, выводили на обязательную вечернюю прогулку. Стоял легкий морозец — в Саратове температура под минус двадцать из-за сухого, пронизывающего ветра уже считалась лютой стужей. Пока рота мерно маршировала по плацу, двое провинившихся «стариков» монотонно перекидывали лопатами снег с одной стороны дорожки на другую. Это Беготцкий придумал для них такое абсурдное наказание: перебрасывать сугробы туда-сюда, пока рота не уйдет спать.
После прогулки прозвучала долгожданная команда:
— Рота, отбой!
Расположение мгновенно погрузилось в сон, все быстро заснули. Но не прошло и пяти минут, как те самые наказанные дембеля с матами и оскорбленными репликами ворвались в предбанник казармы.
— Еще не хватало, чтобы этот осел Беготцкий нас, дембелей, так дрессировал! — бушевали они. — Эй, салабоны, кто хочет физзарядкой на свежем воздухе заняться?
Разумеется, желающих добровольно лезть в ледяную темень не нашлось.
— Да берите вон тех — Боковину и корейца! — подсказал кто-то со вторых ярусов из темноты.
Боковина — это была кличка одного призывника с Западной Украины, получившего ее за то, что ходил он как-то боком, полубоком. Парень он был совершенно бесхребетный: безропотно подшивал воротнички старослужащим и стирал за них белье. Дембеля бесцеремонно вытащили из постелей обоих молодых солдат и утащили их в пургу бросать снег вместо себя. Сами же бунтари со спокойной совестью улеглись спать.
Казарма снова затихла. Прошло еще минут тридцать, как вдруг в помещении внезапно вспыхнул свет. На пороге стоял Беготцкий, а рядом с ним понуро переминались с ноги на ногу замерзшие Боковина и кореец. Как выяснилось, старшина быстро заметил мухлеж с подменой и, естественно, явился восстановить законный приказ.
Разъяренный прапорщик шагнул к двухъярусным койкам, мертвой хваткой схватил за ноги одного из спящих дембелей и одним мощным рывком швырнул его на пол. Затем он принялся стаскивать со второго яруса его подельника. Но тот отчаянно сопротивлялся, уцепившись за железные дужки, и орал на всю казарму:
— Да ты, Беготцкий, на х.. у меня как пропеллер крутиться будешь! Но я твой снег кидать не пойду!
Бузотер не унимался и продолжал яростно кричать до тех пор, пока старшина не вызвал по телефону дежурный караул. Прибывший конвой быстро скрутил скандалиста и увел его прямиком на гауптвахту.
По прошествии стольких лет, оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать: старшина Беготцкий был по-своему очень заботливым командиром. В нашей роте всегда поддерживались образцовый порядок и идеальная чистота. Ну, отлупил он когда-то некоторых лодырей деревянными гладилками — так они сами же и были виноваты, за дело получили. Сейчас, спустя пятьдесят шесть лет, мне по-человечески хотелось бы узнать, как сложилась его дальнейшая судьба..

Глава 22. Командир роты Косько
Наш красавчик и любитель женского общества, двадцативосьмилетний старший лейтенант Косько, службой особо не увлекался. В Саратове о его амурных похождениях ходили настоящие легенды: поговаривали, что не одна местная девушка пострадала от его чар, оказавшись брошенной с маленьким ребенком на руках.
Как-то раз во время утреннего развода вся часть замерла на плацу в ожидании доклада командиру — полковнику Ромашкину. Полковник почему-то задерживался. Это был замкнутый, сухой человек с подчеркнуто аристократической внешностью. Младшие офицеры его откровенно побаивались, но никто и никогда не мог упрекнуть командира в несправедливости. Пока высшее начальство отсутствовало, Косько молодцевато прохаживался перед замершим строем и, как всегда, развлекал нас пошлыми анекдотами про Чапаева. На сей раз Василий Иванович поймал золотую рыбку, и та взялась исполнить его заветные желания. Одно из них у Чапая было специфическим: он потребовал, чтобы у него всё стало точно такое же, как у его боевого коня. Рыбка приказ выполнила, и командир гордо продемонстрировал результат своему ординарцу. Петька от ужаса лишь всплеснул руками:
— Ого, Василий Иванович! Ну и п..дища!
Косько обожал подобные байки и травил их с видимым удовольствием. И вдруг посреди этого веселья на плацу наконец появился полковник Ромашкин. По шеренгам прошел едва уловимый шепот: под глазом у командира красовался огромный, наливающийся синевой фингал. Позже ротный со смешком пересказал нам официальную версию — якобы товарищ полковник у себя на даче неосторожно наступил на грабли. Верилось в это с трудом. Мы просто физически не могли вообразить этого строгого интеллигента за банальной ручной работой на грядках.
Ромашкин всегда держал часть в ежовых рукавицах, но при этом искренне заботился о солдатах, благодаря чему вверенный ему полк всегда находился в отличном состоянии. Естественно, Косько не упустил случая язвительно добавить от себя по секрету, что «украсили» нашего Батю вовсе не садовые инструменты, а его собственная злюка-жена.

Глава 23. Тайны ремонтной мастерской
После перевода в ремонтную мастерскую служба у меня пошла просто отличная. Здесь, под одной крышей с токарным цехом, располагалась кузня, где трудились двое солдат. Кузнецом был розовощекий крепыш Миша из-под Курска, а его подручным — армянин Артак, парень невероятно веселый и озорной. Сам Миша тоже отличался отменным чувством юмора и частенько задорно напевал у наковальни:
— Люблю повеселиться, особенно пожрать,
Двумя-тремя батонами в зубах поковырять!
В обеденный перерыв я любил засиживаться у ребят, а иногда и вовсе уходил в их дальний закуток, чтобы тихонько полежать на деревянной лавке. Ложиться туда мне приходилось не от лени — я серьезно приболел. Еще в техникуме, во время одной из тренировок по борьбе, я крайне неудачно упал: воткнулся головой в маты и повредил нерв вестибулярного аппарата. С тех пор одно ухо у меня полностью оглохло, а внутри него поселился постоянный, изнуряющий шум и свист. Во время обострений я физически не мог стоять — всё вокруг бешено кружилось, а земля буквально уходила из-под ног. Со стороны это выглядело странно, и «старики» в казарме, недоумевая, шептались: «Наш салабон, кажется, совсем еб..улся!» К счастью, эти приступы случались редко, и после короткого сна в кузне мне становилось значительно легче.
Помимо солдат, в мастерской трудилось несколько гражданских специалистов. Среди них особенно выделялся слесарь дядя Миша. В свои пятьдесяь семь лет он обладал феноменальным здоровьем: мог запросто подойти к вмонтированной в стену металлической трубе, ухватиться за нее руками и без видимых усилий зафиксировать тело в безупречной горизонтальной стойке — «флажке». Мастер он был золотой. В годы Великой Отечественной войны дядя Миша служил рулевым на военном катере и под шквальным огнем возил по Волге стратегические грузы во время Сталинградской битвы.
Совсем другим человеком был второй гражданский слесарь — полноватый пожилой мужчина. Он всегда выглядел опрятно, ходил в чистом, аккуратно застиранном рабочем комбинезоне, а из кармана его брюк неизменно торчал треугольный бумажный пакет с молоком. Своими прямыми обязанностями он практически не интересовался. Стояло засушливое лето, в Саратове из-за жары дышать было нечем, и этот мужчина нашел своеобразный способ борьбы со зноем: он без конца брызгал воду на бетонный пол. Наберет полный рот из-под крана и давай распылять ее веером по цеху, словно живой пульверизатор. Наблюдать за этим домашним «орошением» было довольно тоскливо и неприятно — у мужика явно наблюдалось тихое душевное расстройство.
Как оказалось, до нашей мастерской этот странный пожилой слесарь работал ни много ни мало управляющим крупного строительного треста Саратовской области. В свое время, в годовщину смерти Сталина, он в знак скорби вывесил над своим огромным домом траурный черный флаг. Мужчина, по всей видимости, глубоко страдал из-за потери родных — его семья когда-то была очень известна и уважаема в Саратове, но попала под безжалостные жернова репрессий. За этот дерзкий по тем временам поступок его мгновенно сняли с ответственной должности, лишили всех номенклатурных привилегий и принудительно отправили на психиатрическое лечение. Теперь он числился у нас: старые высокопоставленные друзья, видимо, пожалели его и пристроили в тихую армейскую мастерскую подальше от всевидящего ока КГБ.
В моем токарном закутке лежали учебники по истории — в свободное время я вовсю готовился к поступлению в университет. Однажды бывший управляющий заметил мои книги и подошел. Мы разговорились, и я был буквально поражен, какими глубокими, энциклопедическими знаниями он обладал. К сожалению, общались мы недолго: вскоре после этого разговора он внезапно и навсегда исчез из нашей мастерской.

Глава 24. Ленинградский интеллектуал и лесной грех
В обеденный перерыв я часто замечал во дворе другого примечательного человека — рядового, который работал у нас сварщиком. В любую свободную минуту он сидел в стороне и читал книги, абсолютно ни с кем не общаясь. Мне стало безумно интересно, что это за загадочная личность. Как-то раз я подошел поближе и заглянул через его плечо: парень читал запрещенные или полузапрещенные в те годы сборники стихов Блока, Ахматовой и Пастернака.
Родом он был из Ленинграда. Поначалу чувствовалось, что этот утонченный интеллектуал не очень-то расположен общаться со мной. Но со временем, поскольку в роте он не имел контакта вообще ни с одной живой душой, то начал изредка заговаривать со мной сам. Наш розовощекий кузнец Миша его органически не переваривал. С чисто деревенской прямотой он злобно ворчал, что «этого еврея надо повесить за яйца на первом же суку». У кузнеца на такую расовую ненависть имелись какие-то свои, сугубо личные причины — скорее всего, его просто бесило чуждое, заносчивое высокомерие ленинградца.
Как-то по весне я снова увидел сварщика-поэта: он сидел на деревянных поддонах прямо под теплыми лучами солнца, погруженный в очередную книгу. Поэзия меня всегда искренне интересовала, и я направился к нему. Но, подойдя вплотную, так и замер на месте: из-под расстегнутого воротника его армейской гимнастерки виднелась жутко исцарапанная, покрытая свежими багровыми синяками шея.
— Это что еще такое у тебя? — опешил я, разглядывая жуткие следы ногтей.
Ленинградец посмотрел на меня своим обычным отрешенным взглядом и совершенно буднично принялся рассказывать:
— Позавчера я был на дальнем объекте, варил там отопительный котел. В обед решил немного пройтись. Рядом с площадкой росла густая лесополоса — деревья как раз только-только распустили первые весенние листья. Я зашел поглубже в эти посадки, а за ними раскинулось бескрайнее поле. В округе — ни души, тишина мертвая. На земле работали всего две женщины: одна пожилая, а вторая — совсем молодая, хорошенькая, из-за жары осталась в одних трусиках и лифчике. Я спрятался за кустами и стал за этой красоткой подглядывать. И в этот миг я так безумно ее захотел, прямо до умопомрачения! Я стоял и буквально магнетизировал ее взглядом сквозь ветки. И представляешь, она вдруг бросила лопату и пошла прямиком ко мне, в самую гущу деревьев. Как только она поравнялась со мной, я выскочил, схватил ее и повалил в траву. Она отчаянно сопротивлялась, рвала мне шею ногтями...
Я слушал этот безумный монолог и не верил собственным ушам. Я окончательно ошалел от подобных откровений ленинградского «интеллигента».
— Так ты что, изнасиловал ее, что ли?! — воскликнул я. — Тебя же под трибунал отдут, в тюрьму посадят!
Сварщик лишь неопределенно пожал плечами, уткнувшись обратно в свой сборник стихов, и разговор на этом оборвался.
Пронеслось еще несколько дней. В один из удушливых летних дней этот парень буквально влетел ко мне в токарный цех. Лицо его было багрово-красным, сигнальное дыхание сбилось. Он подбежал к сатуратору и принялся жадно, кружка за кружкой, пить холодную газированную воду.
— Этот Артак, армянин-подручный кузнеца, совсем оборзел! — тяжело дыша и едва не плача от унижения, запричитал ленинградец. — Он меня сейчас ногами пинал, силой заставил разгружать тяжелые доски из кузова машины. Что мне делать, а? Помоги!
Слушать его жалобы мне было тоскливо. Лезть на рожон и портить отличные отношения с веселым и в общем-то безобидным Артаком из-за этого сомнительного и скользкого персонажа мне совершенно не хотелось. Я промолчал. Вскоре этот утонченный любитель поэзии и по совместительству лесной насильник благополучно дослужил свой срок и дембельнулся, навсегда исчезв из нашей части.
Глава 25. Ураган с гаечным ключом
С кузнецом Мишей и его подручным Артаком у меня сохранялись отличные, теплые отношения. Да и нужен я был им на регулярной основе. Дело в том, что Артак вовсю занялся модным в армейской среде промыслом — изготовлением самодельных колец и перстней. Он постоянно притаскивал мне ценные металлы: бериллиевую бронзу, латунь и листовую нержавейку. Я вытачивал идеальные круглые заготовки, а он уже на досуге доводил их до ума и полировал в кузнице.
Тем временем в ремонтную мастерскую прибыло свежее пополнение. Один из новичков, призывавшийся откуда-то из Подмосковья, оказался редким циником. Он поглядывал на сослуживцев исключительно свысока и очень любил с умным видом поучать окружающих.
Вход в туалет располагался как раз у меня за спиной, прямо из токарного цеха. В один из дней я внезапно услышал оттуда наглый, развязный голос этого подмосковного умника:
— Когда же ты там наконец посерешь, ара?!
Ответом ему стал сильный, яростный удар кулаком изнутри. Дверь содрогнулась, и этот глухой звук ухнул громом по всему помещению. Долго ждать развязки не пришлось. Деревянная створка резко распахнулась, и на пороге, на ходу застегивая армейский ремень и ширинку галифе, показался разъяренный, окончательно взбешенный Артак. Спорить или ругаться он не стал. Схватил первое, что попалось под руку — огромный, тяжелый гаечный ключ — и с размаху начал безостановочно бить опешившего обидчика.
Начался самый настоящий ураган! Артак был на полголовы ниже своего противника, но отличался невероятно жилистым, сухим телосложением и бешеной южной экспрессией. Подмосковный циник отчаянно уворачивался, закрывая лицо руками, но все равно пропустил страшный скользящий удар тяжелым металлом по затылку. Ключ буквально срезал лоскут кожи вместе с волосами, обнажив белую кость черепа. Удары продолжали градом сыпаться на предплечья, ребра и плечи вмиг присмиревшего, смертельно напуганного наглеца. Артак при этом дико, истошно кричал на своем родном языке. Я отчетливо понял, что в таком состоянии он просто забьет парня до смерти, поэтому решил экстренно вмешаться.
Я подскочил сзади, намертво обхватил Артака руками, блокируя очередной замах, и изо всех сил принялся уговаривать его остановиться. На шум из своей кузни наконец прибежал бледный Миша. Побитый новобранец, согнувшись в три погибели и тяжело дыша, тихо стоял у кирпичной стенки. Мы с кузнецом аккуратно увели бьющегося в истерике, трясущегося от ярости Артака, чтобы он пришел в себя.
Пострадавший еще долго сидел на деревянной скамейке в полной прострации, прижимая руку к окровавленной голове. Вскоре к нему зашел Миша, увел в бытовку, и о чем именно они там беседовали — я не знаю. Однако армейская дипломатия сработала безупречно: выносить сор из избы и подставлять кузницу под трибунал никто не хотел. Примерно часа через три этот подмосковный циник, уже с аккуратно перевязанной белыми бинтами головой, робко переступил порог мастерской. В руках он бережно сжимал простую тряпочную сумку, на дне которой глухо звякали бутылки с водкой — приношение за мир и собственную глупость.
После этого случая Артак со мной больше не шутил. Спустя время он лишь с досадой спрашивал:
— Ну почему ты не дал мне добить этого гада?!
Я как мог терпеливо объяснял горячему армянину, что за такое его гарантированно отправили бы под трибунал, а оттуда — прямиком в тюрьму. Но Артаку на зону было совершенно наплевать: в тот безумный миг он хотел только одного — защитить свою мужскую честь до самого конца. Самое поразительное, что этот подмосковный уроженец, едва у него зажила голова, спустя время умудрился поднять хвост уже на меня. Разумеется, я быстро и доходчиво поставил наглеца на место, обойдясь без крови. Хотя, признаться, мне до сих пор временами хочется от души вмазать по его наглой, циничной роже.

Глава 26. Армейский струнный ансамбль
Как-то раз к нам в воинскую часть пришел гражданский мужчина. Оказалось, он искал среди солдат музыкантов — тех, кто хоть немного умел играть на народных струнных инструментах: балалайках и домрах. Наш новый наставник оказался невероятным энтузиастом своего дела и очень гордился тем, что в свое время участвовал в съемках нескольких кинофильмов, где колоритно исполнял музыкальные партии. Свою домру он любил до беспамятства.
Эта встреча пробудила во мне старые воспоминания. Еще до армии мне на день рождения подарили новенькую балалайку. Около года я прилежно пытался освоить ее по самоучителю: разучивал «Во поле березка стояла» и другие подобные простенькие народные песенки. Но то творческое увлечение оборвалось нелепо — в гости пришел соседский мальчишка, случайно сел на инструмент и раздавил его. Позже, уже во время учебы в училище, я снова вернулся к творчеству и попал в струнный коллектив, которым руководил наш преподаватель черчения. Мы тогда занимались серьезно и даже умудрились завоевать первое место на областном конкурсе.
Вот этот давний гражданский опыт неожиданно и пригодился мне на службе. Меня тут же зачислили в армейский музыкальный ансамбль. Мы подготовили обширную программу: играли знаменитую «Ивушку», душевную «За фабричной заставой» и многие другие популярные песни тех лет. С нашими струнными инструментами мы колесили по всему Саратову. Выступали невероятно много — перед школьниками, в рабочих клубах и величественных дворцах культуры во время различных праздников и бесконечных избирательных кампаний. Так моя токарная служба в ремонтной мастерской неожиданно наполнилась яркой концертной жизнью.


Глава 27. Смерть Керимова
Керимов — тот самый азербайджанец, который в свое время делил наше масло, словно хитрая лиса сыр в сказке про медвежат, — со временем тоже получил ефрейторские лычки и стал командиром отделения. Характера он оказался злобного, мелочного и невероятно придирчивого. Ему дали в подчинение молодых солдат, из которых сформировали бригаду кровельщиков.
Шел второй год нашей службы. Лето в Саратове — это настоящий ад, зной стоял просто невыносимый. И вот в один из таких удушливых июльских дней, вернувшись с объекта в казарму, я опешил от страшной новости: Керимов скоропостижно скончался.
Оказалось, их отделение уже неделю заливало битумом плоскую крышу на одном из строящихся объектов. Мало того, что под палящим солнцем и так всё плавилось, ефрейтор вдобавок нещадно гонял людей, заставляя их без перерыва работать с кипящей смолой, которую грели прямо на кровле в специальной печи. В разгар смены у него вспыхнула яростная ссора с одним из молодых призывников из-под Курска. Керимов в бешеной злобе принялся истошно орать на парня, как вдруг осекся, замер и рухнул навзничь прямо на раскаленный гудрон. Из рта у него мгновенно пошла густая пена — произошло обширное кровоизлияние в мозг. Военная скорая помощь прибыла быстро, но врачи оказались бессильны.
В субботу гроб с телом покойного привезли в часть и установили на две табуретки прямо в фойе спортзала. По роковой иронии судьбы, именно в этой прихожей находились двери в наш класс, где мы занимались со струнным ансамблем. Из-за страшной июльской жары из деревянного ящика шел сильный, приторно-гнойный тяжелый запах, а на пол сочилась сукровица. Вскоре, чтобы остановить это, труп намертво запаяли в оцинкованный гроб.
После обеда всю часть выстроили на плацу. Под протяжные, скорбные звуки полкового оркестра процессию медленно понесли к главным воротам КПП. Рядом с цинком, согнувшись от горя, шли его родственники — те самые люди, которым я когда-то по приказу ротного писал теплое благодарственное письмо о том, какой у них замечательный сын и как лихо он умеет махать топором на благо Родины.
Курского парня, с которым повздорил Керимов, в тот же день забрала военная прокуратура. Около месяца он провел в следственном изоляторе под арестом, пока шло разбирательство. Экспертиза доказала, что физического насилия не было и командир умер от инсульта, вызванного перегревом и собственным гневом. Парня полностью оправдали, но от греха подальше перевели дослуживать в другую воинскую часть.
А ровно через неделю нас потрясло новое громкое событие.




Глава 28. Смерть Пети-цветовода
Вся территория нашей части утопала в цветах. Одноэтажные, чистенькие, побеленные казармы на фоне этого буйства красок выглядели просто замечательно. Роскошные клумбы и ухоженные газоны тянулись вдоль каждого здания, поражая разнообразием сортов. Вокруг росли вековые липы и белоствольные березы, в тени которых солдаты в редкие минуты отдыха играли в шахматы и перебирали струны инструментов. Рано утром, задолго до рассвета, пока полк еще спал без задних ног, Петя бережно поливал из шланга это благоухающее чудо.
Из-за своей круглосуточной работы в цветнике великан пользовался уникальной привилегией — его никогда не пересчитывали на вечерних поверках. Пользуясь этим, стокилограммовый увалень повадился регулярно бегать в самоволку к местным девушкам. Прапорщик Беготцкий, конечно же, знал об этих ночных отлучках, но до поры до времени закрывал на них глаза: за идеальный порядок на территории Пете прощалось многое.
Но в тот роковой день в канцелярии раздался звонок из военной прокуратуры. Голос на том конце провода буднично сообщил: под насыпью железной дороги обнаружен обезглавленный труп солдата. При нём нашли военный билет на имя Петра.
В роте мгновенно поползли зловещие слухи. Поговаривали, будто деревенские парни из соседнего поселка, что находился в трех километрах от части, выследили заносчивого городского солдата из-за местной девчонки, избили до полусмерти и еще живого положили головой на рельсы. Мовсисян лично бегал к путям и, вернувшись, с ужасом шептал в кубрике, что остатки Петиных мозгов так и запеклись на стальном полотне под палящим солнцем. Существовала, правда, и официальная версия следствия: якобы Петр был мертвецки пьян (возможно, снова перебрал своего любимого «Шипра»), забрел в темноте на пути и просто заснул на рельсах перед идущим товарняком. Но всё это оставалось лишь догадками. Факт оставался один — Петра больше не было в живых, и его тело привезли в часть в холодном, наглухо запаянном цинковом гробу.
В отличие от похорон Керимова, на этот раз не было траурной музыки военного оркестра. По суровым советским законам гибель в самоволке считалась воинским преступлением и позором.
Полк выстроили на плацу угрюмым, замершим строем. Командование использовало это построение не ради почестей, а для жестокого и наглядного урока: перед затихшими шеренгами зачитали строгий приказ о происшествии и в очередной раз напомнили, чем оборачивается нарушение железной армейской дисциплины.
После построения в часть приехали несчастные, почерневшие от горя старенькие отец и мать вместе с дядей. Наш Батя, полковник Ромашкин, по-человечески отнесся к беде стариков и выделил им грузовую машину, чтобы они могли без лишней волокиты доставить тяжелый цинк на железнодорожный вокзал.
Они увезли Петю обратно в далекий, солнечный Ташкент — город, который покойный так любил и который тоже всегда был полон цветущих садов. Там, на родной земле, они его и похоронили.
Глава 29. Заложник суровой системы
Примерно в это же время у меня прямо из кармана вытащили военный билет, в котором я хранил свои последние двадцать пять рублей. Деньги бесследно исчезли. Я бросился выяснять, в чем дело. Мой земляк Малечко хмуро обронил, что это дело рук Миносяна — он лично видел, как тот по ночам лазает по карманам и потрошит чужие документы. В это мне до сих пор, по прошествии стольких лет, верить не хочется. Казалось, Миносян при всем своем высокомерии и претензиях на лидерство не опустится до банального крысятничества, но на поверку он оказался обыкновенным вором.
А прямо через проход, на соседней койке, разворачивалась настоящая человеческая трагедия — там медленно сходил с ума рядовой Хачатурян. Ему было уже двадцать семь лет — предельный призывной возраст в СССР, и в роте поговаривали, что дома у него остались жена и ребенок. Призывался он из какого-то глухого горного села Армении и совершенно не говорил по-русски. За полтора года службы я ни разу не видел, чтобы он с кем-то общался. При этом Хачатурян обладал необыкновенной, первобытной силищей, а лицо его напоминало облик древнего человека.
Психика бедолаги не выдержала армейского гнета, полной изоляции и глухого языкового барьера. Несчастный Хачатурян стал беззащитной жертвой этой безжалостной системы. Он окончательно тронулся умом: попросту начал ходить под себя прямо в кальсоны и наотрез отказывался вставать по команде «Подъем!». Этот сильный, но сломленный мужчина целыми днями неподвижно лежал на койке и при всех, никого не стесняясь, занимался онанизмом. В конце концов его комиссовали.
Сопровождать бедолагу на родину вызвался Мовсисян. Наш музыкант жутко возмущался этой поездке и всю дорогу до вокзала ворчал, что совершенно не представляет, как смотреть в глаза родственникам этого несчастного человека и что им говорить. Возможно, читателям будет неприятно узнавать такие физиологические подробности, но из песни слов не выкинешь — подобные страшные случаи в стройбате бывали, хоть в остальном жизнь полка текла мирно и размеренно.



Глава 30. Защитник Боковина
В роте служил ужасно болтливый солдат из Западной Украины по кличке Боковина. Уже через неделю после прибытия в расположение он смертельно надоел решительно всем. В итоге никто, кроме корейца Пака, чья койка стояла по соседству, его больше и не слушал. Сам Пак за все время службы не проронил ни единого слова — думаю, его голоса в части вообще никто никогда не слышал. К навязчивому соседу он относился как к вынужденному приятелю, ведь других товарищей у замкнутого корейца не появлялось, да и быть не могло. Но даже между ними однажды вспыхнула ссора. Вернее, ругался один Боковина.
Как-то после отбоя, когда рота уже с полчаса лежала в постелях, в темноте казармы вдруг раздался его гневный шепот:
— Хорошо же ты, дружок, устроился! Я тут ему всю душу изливаю, а ты, оказывается, дрыхнешь!
Да и как было понять, спит Пак или нет, если глаза у него от природы такие узкие, что по лицу ничего не разберешь?
— Я тебе в следующий раз спички в веки вставлю, чтоб не отключался! — продолжал тихо возмущаться Боковина.
Впрочем, назвать его лишь «вынужденным» попутчиком Пака было бы несправедливо. Вопреки своей болтливости и слабости, Боковина со временем стал для него самым верным и заботливым защитником. Дело в том, что корейцу с первых дней откровенно не везло. Этот молчаливый, медлительный и невысокий новобранец быстро превратился в постоянного нарядчика: перед каждым отбоем сержанты заставляли его драить туалеты, мыть длинные коридоры и выполнять всю самую грязную работу.
Каждый раз, когда на вечернем построении гремела команда: «Нарядчики, выйти из строя!», Пак безропотно делал шаг вперед и покорно брал в руки ведро со шваброй. Он словно считал обязанностью безропотно принимать любое наказание. А цеплялись к нему постоянно: то якобы плохо начистил обувь, то на пару секунд задержался в курилке перед перекличкой — в общем, наказывали за всякую ерунду. На фоне этой казарменной травли дружба с Боковиной стала для Пака настоящим спасением. Украинец был единственным, кто искренне сочувствовал ему и почти всегда оставался рядом.
Как-то около половины двенадцатого ночи с объекта вернулось очередное строительное отделение. Свое прибытие они ознаменовали пьяным гомоном, громким плеском воды в умывальнике, шипением пара и хаотичным шараханьем между двухъярусных коек. Вдруг в этой суматохе раздался яростный выкрик на высокой, срывающейся ноте:
— Уйди от Пака, падла! Не то вдарю!
Вслед за шумом наступила минутная тишина, и до нас донесся задушевный, хмельной голос, в котором сквозила глубокая тоска по родному селу, затерянному где-то в густых карпатских лесах:
— Червону руту не шукай вечорами,
Ти у мене єдина, тільки ти, повір…
Это во весь голос распевал Боковина, который шел шатаясь и держась за стену прохода на пути к своей подушке. При ходьбе он всегда смешно выставлял правый бок вперед, за что в роте его так метко и прозвали.
Это была наглость высшего разряда! Какую, на хрен, «Руту» не шукай? Тут не рута, а весь личный состав спал уже больше часа. Как говорится, солдат спит — служба идет. А этот доходяга, которым Боковина являлся по полному праву, теперь явно «выпрягся» из упряжки и решил нарушить священный ход армейского сна.
— Салабон! Молчать! — из угла, где почивали «старики», со свистом полетел тяжелый кирзач и глухо загрохотал по полу в сторону певца.
Утром рота, как обычно, стояла на поверке. Несчастного Пака — с опухшим, заплывшим в синяках лицом и какими-то жуткими багровыми волдырями на коже — аккуратно одели и утащили под руки в лазарет. Старшина Беготцкий был в неописуемой ярости.
— Ну и отличилось же вчера это отделение! — гремел его громовой голос на весь плац.
Больше всего этот могучий двухметровый поляк, конечно, боялся за собственную шкуру. Ему совершенно не хотелось иметь серьезные неприятности по службе из-за этих непредсказуемых ночных сорвиголов.

Глава 31. Спасение по-медвежьи
А ночная история оказалась банальной. Накануне Боковина умудрился как-то достать чистый технический спирт на заводе, где они строили очередной объект, ну и, разумеется, от широкой души угостил соседа по койке. Ну а как иначе? Друг ведь! Вот только не привыкший к алкоголю кореец не выдержал сокрушительного удара спиртных паров: моментально улетел в глубокий нокаут и, падая, знатно пооббивал себе всё тело о бетонные строительные конструкции.
Боковина же, хоть и пошатывался, на утреннем разводе держался молодцом — как огурчик. Не зря ведь он на гражданке прошел суровую многолетнюю тренировку, глуша ядреный самогон из сахарной свеклы и картошки у себя в родном селе. Про свои прошлые попойки он вообще всегда рассказывал с огромной охотой. Любил приврать, как по молодости пьяным бегал по девкам, и как все сельские красавицы были без ума только от него.
Правда, однажды в соседнем селе эта удаль вышла ему боком. Пришел он к местным девчатам, а тут нагрянули трое суровых хлопцев. Боковина едва успел со страху нырнуть под стоявшую во дворе телегу с соломой. Так и лежал в пыли, затаив дыхание, пока чужие парни вовсю тискали тех самых гарных девиц и без зазрения совести глушили его же горилку, которой он планировал угостить подруг. Девчата, надо отдать им должное, парня не выдали — так и не сказали хлопцам, что под телегой уже второй час кто-то сидит. Все бы ничего, но перед уходом подвыпившие парни решили справить малую нужду прямо на колесо этой повозки. Естественно, Боковину знатно зацепило и облило. А что он мог сделать против троих? Так и лежал тихо, сопя в тряпочку, пока они, напрочь его обоссав, наконец не убрались восвояси.
Так что Боковина в этих делах был уже стреляным воробьем. Мертвецки пьяного, бесчувственного Пака притащили на плечах к дальнему забору части — не на КПП же было волочь его на глаза дежурному по роте. Наш украинец прекрасно понимал, чем пахнет такое возвращение, но друга во что бы то ни стало нужно было доставить в казарму. И он четко знал, как провернуть это дело.
У ограждения намело огромные сугробы. Боковина с помощью ребят из своего отделения ловко перемахнул через забор, занял позицию с территории части и негромко скомандовал оставшимся на улице:
— Кидайте Пака! Я словлю!
Парни раскачали безжизненного корейца и перебросили его через преграду в темноту, ориентируясь на голос. Пак пролетел метра три и с глухим стуком рухнул на землю, словно мешок с костями. От тяжелых травм и переломов его спасло только то, что снега под забором оказалось предостаточно — сугроб сработал как подушка безопасности и погасил силу удара.
Затащив бесчувственного товарища в казарму, ребята отнесли его в умывальную комнату. Там, вдоль стен которой тянулись два длинных ряда раковин, Пака уложили прямо поверх фаянсовых чаш. Парня неистово трясло от холода, он лишь бессвязно и тихо стонал. Желая побыстрее согреть и привести друга в чувство, Боковина схватил резиновый шланг и принялся обильно поливать его водой.
Вода поначалу шла еле теплая, как это почти всегда и бывало в армейском водопроводе, но затем трубы пробило, и на несчастного Пака хлынул крутой, обжигающий кипяток. Из-за глубокого алкогольного опьянения кореец даже не смог закричать. Вот откуда на утреннем построении взялись эти страшные волдыри и ожоги, с которыми его в итоге утащили в лазарет.
Самое поразительное, что Пак за это на Боковину зла не держал — понимал, что тот действовал из лучших побуждений. А преданный Боковина потом еще недели три усердно и заботливо смазывал целебными мазями волдыри своему пострадавшему соседу по койке.


Глава 32. Геополитический прорыв Боковины
На политзанятиях, которые регулярно проводились в нашей части, я бывал редко, но мое присутствие там считалось жизненно необходимым. Вся наша кавказская братия вообще ничего не понимала в большой политике. Да и ребята с Западной Украины тоже с трудом представляли, что СССР со всех сторон окружен враждебными НАТО, СЕАТО, СЕНТО и еще какими-то зловещими военными альянсами. В представлении политруков эти агрессивные союзы спиной к спине стояли у наших рубежей и жаждали погубить великую страну.
То, что наше государство состоит из пятнадцати союзных республик, для многих новобранцев тоже оставалось тайной за семью печатями. Они даже не знали, что Леонид Ильич Брежнев является Генеральным секретарем ЦК КПСС. Наш замполит роты до хрипоты заставлял их выучить наизусть хотя бы полный официальный титул генсека, но все попытки разбивались о стену непонимания. Если в часть наезжали проверки из вышестоящих штабов, в подразделении начиналась форменная катастрофа. В таких случаях командиры немедленно разыскивали меня, где бы я ни находился, и я должен был грудью защищать политическую честь роты.
Двадцать третьего февраля, прямо в День Советской армии, к нам с инспекцией прибыл строгий майор из управления для проверки знаний солдат и сержантов. Он четко, с выражением прочитал лекцию о загнивающем западном империализме, где, по его словам, царил такой абсурд, что даже безработные умудрялись ездить на собственных автомобилях на биржи труда. Закончив пламенную речь, проверяющий обвел класс взглядом и зафиксировал его на нашем бойце большой совковой лопаты — Боковине. Зная, что тот родом из глухой западноукраинской деревни, офицер решил проэкзаменовать его на предмет бдительности:
— Рядовой Боковина, что вы знаете о враждебных военных блоках? Можете назвать их?
Боковина в ответ молчал как партизан в брянских лесах. Наш замполит, уже покрываясь холодным потом от неминуемого позора, начал отчаянно и громко шептать ему с задней парты:
— На-то! На-то!
Ну а кто еще в классе мог знать, какой альянс является самым опасным? Наконец Боковина уловил подсказку и робко выдавил:
— Нато…
— Молодец, солдат! — радостно подхватил инспектор, даже не расстроившись, что ответ шел явно под диктовку. — А еще какие блоки знаешь?
Боковина снова впал в глубокий ступор.
— Ну вспоминай! Вспоминай, защитник Родины! — усердно вопрошал неунывающий майор.
Он искренне хотел донести до серой массы стройбатовцев важнейшую мысль: страна зажата в тиски коварными врагами, которые непрерывной стеной стоят возле ее священных границ. Но геополитика была слишком далека от западноукраинских будней призывника. В наступившей гробовой тишине класса вдруг кто-то сзади прошипел довольно громко:
— Шлакоблоки!
Ну уж что-что, а про кирпичи, растворы и строительные материалы наш доходяга Боковина за месяцы тяжелого труда знал предостаточно. Лицо его мгновенно озарилось искренней радостью, и он гордо сообщил инспектору:
— Товарищ майор, еще есть шлакоблоки и стеклоблоки!
По классу тут же прокатился дружный хохот. Смеялись все, кроме побагровевшего проверяющего и нашего готового провалиться сквозь землю политрука.
— Кто действительно знает ответ? — ледяным тоном спросил штабист, обводя притихший строй глазами.
Я уверенно поднял руку.
— Отвечайте! — скомандовал он.
— СЕАТО и СЕНТО, товарищ майор.
— А когда было основано НАТО? — инспектор решил прощупать меня поглубже.
— Североатлантический альянс был основан 4 апреля 1949 года в Вашингтоне, — без единой запинки отчеканил я.
Наш замполит на глазах повеселел и заметно выпрямил спину.
— Хорошо, рядовой. А можете назвать участников СЕНТО? — майор явно не ожидал встретить такую эрудицию в строительном батальоне.
— В Организацию Центрального договора в разное время входили Великобритания, Турция, Иран, Пакистан и Ирак, а США имели статус ассоциированного члена, — твердо выдал я, для солидности перечислив и участников СЕАТО — Францию и Англию.
— Отлично! — инспектор был искренне поражен. — Назовите вашу фамилию?
— Рядовой Ремпель!
Майор с уважением кивнул и размашисто записал мои данные в свою служебную книжку. Затем он пристально посмотрел на меня и с улыбкой произнес:
— Что ж, рядовой Ремпель. Если ответите на мой последний, самый главный вопрос, я лично буду просить командира части полковника Ромашкина дать вам десять дней краткосрочного отпуска с выездом на родину!
Вот тут мое сердце забилось бешено, готовое буквально выскочить из груди! За все два года нашей службы отпуск не получал вообще никто, за исключением личного шофера командира полка — тот умудрился съездить домой аж три раза. Простым смертным стройбатовцам такой подарок даже не снился.
— Скажите, солдат, в какой день и в какой год родился Владимир Ильич Ленин?
Я на секунду замер и даже подумал, не ослышался ли я. Майор задавал этот вопрос с таким серьезным видом, словно это была сложнейшая загадка века. Но ведь всего год назад, в 1970-м, вся наша необъятная страна с колоссальным размахом праздновала 100-летие со дня рождения вождя мирового пролетариата! Этот юбилей гремел из каждого телевизора, висел на каждом плакате в Ленинской комнате, и даты эти были намертво вбиты в голову любому советскому человеку.

Глава 33. Погоня за самолетом и офицерская честь
— Двадцать второго апреля тысяча восемьсот семидесятого года, — без единой запинки отчеканил я проверяющему.
Майор сдержал свое слово. На удивление всей части, суровый полковник Ромашкин без лишних проволочек подписал мне дефицитный отпускной билет.
Уже через три дня я открывал дверь родного дома. Меня встретила бабушка, которая как раз готовила ужин. После просторных казарм домашние комнаты показались мне совсем крошечными, почти игрушечными. Вечером заглянули соседи, а вот школьных товарищей дома не оказалось — все они, как и я, в этот момент несли ратную службу в самых разных уголках необъятной страны.
Короткие дни пролетели как один миг. Девятого марта мне уже нужно было улетать обратно. Стоял лютый мороз — минус тридцать два градуса, и это в моем родном Кургане! До городского аэровокзала от нашего дома было всего около километра, и я решил заранее прогуляться до касс, чтобы уточнить расписание. Дело в том, что я окончательно запутался в часовых поясах и никак не мог сообразить, какое время указано в билете — московское или местное.
Стоило мне переступить порог здания, как приятный женский голос из динамиков объявил: «Регистрация билетов на самолет до Свердловска окончена. Объявляется посадка!» А ведь в Свердловске меня ждала пересадка на рейс до Саратова.
Не знаю, за сколько минут я добежал до дома, схватил вещи и вернулся на летное поле. На лютом морозе я на лету закидал гостинцы в чемодан и развил такую скорость, что наверняка побил бы мировой рекорд по спринту. Опоздать из отпуска в часть — это верный трибунал за дезертирство, и ломать себе жизнь из-за глупости мне очень не хотелось.
Когда я выскочил к полосе, трехмоторный Як-40 уже запустил двигатели и медленно выруливал на взлет. Полуживой от бешеного бега и ледяного воздуха, я несся наперерез самолету, отчаянно размахивая своим багажом. И произошло настоящее чудо: пилот заметил безумного солдата, остановил многотонную машину и приказал спустить хвостовой трап! Переведя дух, через час я уже благополучно приземлился в Свердловске.
До следующего рейса оставалось свободное время. Прямо в зале ожидания ко мне неожиданно подошел незнакомый гражданский мужчина и запросто предложил:
— Пойдем в ресторан, солдат.
Я честно признался, что денег у меня в обрез, но тот лишь отмахнулся:
— Я угощаю, не переживай.
Мы сели за столик и под хорошую закуску выпили по двести пятьдесят граммов коньяка. Хмель быстро ударил в голову. Поскольку в запасе оставалось еще несколько часов, я решил наконец-то посмотреть Свердловск — мне много рассказывали, какой это красивый и величественный мегаполис. Я сел на автобус и доехал до центра. Вокруг высились парадные современные здания, сверкал витринами новый кинотеатр. Я уже собирался купить билет на сеанс, как вдруг из-за угла монументального здания строевым шагом вышел военный патруль. Только комендатуры мне для полного счастья не хватало! От ресторанного коньяка я опьянел довольно прилично, поэтому попытался быстро и незаметно скрыться за ближайшим киоском «Союзпечать».
Но не тут-то было. Офицер и двое курсантов с повязками на рукавах мгновенно выросли прямо передо мной. Делать было нечего. Я честно, без утайки рассказал им всю мою суматошную одиссею с догонянием самолета и протянул документы. По всем суровым законам они имели полное право прямо с улицы забрать нетрезвого рядового на гауптвахту до вытрезвления, а это означало гарантированное опоздание в полк. Отправляться на «губу» мне не хотелось до слез. Начальник патруля внимательно изучил мои бумаги, посмотрел на мое запыхавшееся лицо и неожиданно проявил офицерское благородство:
— Так, рядовой. А ну быстро приведи форму в нормальный вид, застегнись, садись на ближайший автобус в аэропорт — и чтобы глаза мои тебя в центре больше не видели!
Свердловск — который теперь, спустя годы, снова зовется Екатеринбургом — мне тогда толком рассмотреть так и не удалось. В свою часть в Саратове я добрался минута в минуту, в третьем часу ночи. Первым делом я разложил на столе домашние гостинцы и от души угостил проснувшихся друзей уральскими кушаньями. После этого короткого праздника армейская служба снова потекла своим привычным, размеренным чередом.


Глава 34. Спасение балетного спектакля
Командир роты старший лейтенант Косько брезгливо обходил притихшую казарму. Был поздний вечер, и все бойцы уже лежали в своих койках. На вечерних отбоях ротный бывал крайне редко, но какая-то неведомая сила дернула его на сей раз лично осмотреть обмундирование, разложенное на прикроватных табуретках и выставленное перед ними на полу.
Сам двадцативосьмилетний Косько выглядел безукоризненно. Высокая, стройная фигура, безупречно сидящая, словно с иголочки отглаженная форма и красивое лицо делали его каким-то инородным телом среди собственных подчиненных. Солдаты в основной массе ходили в намертво заляпанных цементным раствором, черным гудроном и еще черт знает чем гимнастерках, выцветших пилотках и галифе. Их раздолбанная обувь перед сном была лишь густо намазана обувным кремом — уж чего-чего, а гуталина в расположении всегда имелось в избытке.
Но что же в этот душный вечер так вывело из равновесия нашего бравого командира? Июньская жара в Саратове стояла просто нестерпимая. За всю весну и начало лета не выпало ни единого дождя, солнце палило нещадно.
— Старшина, что это за скотство? Как можно дышать в этой конюшне? — брезгливо бросил Косько, стараясь не вдыхать те зловонные испарения, которые шли от выставленных в ряд сапог.
Вдруг он заметно оживился. В его голосе даже почувствовалась нотка уверенности, что не всё уж так отвратительно в его подразделении, которое по итогам соцсоревнования постоянно удерживало первенство в части:
— Есть же еще люди! Чьи это сапоги?
— Мои! — отозвался я со своей койки.
А сам подумал: работай я в таких же тяжелых условиях, что и мои товарищи по службе, то у меня были бы точно такие же заскорузлые портянки, грязная гимнастерка и галифе. Но я ведь трудился в ремонтной мастерской, единственный из всей роты, а там имелись и душ, и второй комплект подменной одежды.
Косько пристально посмотрел на меня, и радость его сразу же потухла. После того как он отстранил меня от командования отделением, между нами возникла глухая стена отчуждения. Он демонстративно не замечал меня, словно я сделался пустым местом.
— Завтра вся рота идет на оперетту! — на всю казарму объявил Косько.
На следующий день все сто восемнадцать солдат нашей роты послушно шагали по безликим и серым от пыли улицам Саратова, даже не подозревая, куда именно их ведут. Путь занял минут сорок. Вскоре мы подошли к довольно потрепанному, монументальному зданию, построенному, судя по архитектуре, еще до Первой мировой войны. В большом, довольно низком и давно не видевшем ремонта зале стояли такие же некрашеные деревянные скамейки. Это был далеко не главный театр города.
Как выяснилось, в часть поступил звонок из горкома с просьбой срочно «спасти спектакль» какой-то захудалой заезжей балетной труппы, на которую местная публика попросту не раскупила билеты. Никакой опереттой тут, конечно, и не пахло. В полупустом помещении до нашего прихода сидели в основном женщины — старенькие, подчеркнуто интеллигентные, некоторые пришли с внуками. Солдат дружно усадили на свободные места.
Культурная саратовская публика такого напора не выдержала. Уже через пару минут благородные старушки стали потихонечку, с ужасом на лицах отдаляться от наших рядов и пересаживаться подальше. Запах от сотни с лишним парней, круглосуточно вкалывавших на тяжелых стройках, в закрытом душном пространстве стоял просто одуряющий.
Вскоре полилась музыка. На сцене в ярком свете софитов экспрессивно затанцевали мужчины в диковинных колпаках и средневековых сандалиях. Но больше всего нашу неизбалованную стройбатовскую публику поразили их костюмы: у танцоров прямо поверх обтягивающего трико были пришиты специальные, выражаясь деликатно, плотные гульфики-мешочки для фиксации детородных органов.
Впрочем, даже удивление от этих анатомических аксессуаров продолжалось недолго. Старлей Косько, приведший роту, быстро затерялся где-то в пыльной, скрытой от чужих глаз старинной ложе с очередной местной дамой сердца. Контролировать личный состав он оставил своего любимчика — Миносяна.
От тепла, сытного обеда и монотонной классической музыки уставших за неделю солдат мгновенно сморило. Уже через пятнадцать минут после начала балета почти вся рота спала беспробудным сном. Многие принялись еще и громко храпеть, что сильно мешало утонченной публике смотреть представление.
Миносян, празднуя свою власть, принялся вальяжно ходить по проходам между скамейками и со всей дури отвешивать тяжелые, звонкие затрещины захрапевшим бойцам. Бедолаги испуганно подскакивали, судорожно терли уши и затылки, но стоило надзирателю отойти на пару метров, как они тут же снова проваливались в глубокую нирвану.
Я не спал. Для меня всё происходящее казалось каким-то нереальным, абсурдным сном. Я до сих пор не знаю, что это был за спектакль, но в театры я ходить искренне любил — еще в Кургане регулярно посещал все постановки. Смотреть на этот балет сквозь призму казарменного прессинга было странно и дико.
После финального занавеса нас снова построили в колонну и повели обратно. Вечер удушливого Саратова принял нас в свои объятия, и вскоре мы снова оказались в родной, пахнущей гуталином и хлоркой казарме.

Глава 35. Газета „Вечерний Саратов“
После ужина в Ленинской комнате я случайно заметил на столе маленькую городскую газету, всего на пол-листа — «Вечерний Саратов». Там большими буквами, во всю полосу, красовалось объявление: «Саратовский государственный университет имени Н. Г. Чернышевского объявляет набор на исторический факультет».
Меня просто дрожь пробрала — так страстно я захотел там учиться. В один миг я позабыл, что раньше грезил стать орнитологом, начитавшись рассказов Виталия Бианки, историй про таежного охотника Дерсу Узала и вообще целой кучи литературы о животном мире. В школе я даже с легкостью выиграл городскую олимпиаду по зоологии, за что получил в подарок научно-популярную книгу про космические корабли. Листая журналы «Наука и жизнь» или «Вокруг света», я всегда в первую очередь обращал внимание на подпись под статьей. Если автором значился кандидат или доктор наук, это меня так зажигало, в душе поднималась такая буря, что я готов был землю носом рыть, лишь бы когда-нибудь добиться такого же ученого звания.
Весь вечер я не мог думать ни о чем, кроме СГУ и о том, как подать документы. На следующий день решился пойти на прием к заместителю командира части по политической части.
— Товарищ майор, разрешите обратиться! Рядовой Ремпель.
— Ну, что у тебя случилось, солдат? — замполит части майор Танчик, которому через пару месяцев предстояло уйти в запас, устало посмотрел на меня.
— Разрешите мне поступать в университет, на истфак!
— Да ты что, с дуба рухнул? Ну и дела! Сколько тебе еще служить? Косько в курсе?
— Полгода осталось. Косько ни за что не разрешит! Товарищ майор, мне нужно всего четыре увольнительные записки на дни экзаменов. Неужели вы не можете пойти мне навстречу?
— Да могу я это сделать! Ну ты и чудак, Ремпель! Да только поступить тебе туда — нуль шансов. Моя дочь-медалистка штурмовала этот факультет два года подряд, и только со второй попытки прошла, да и то на вечернее отделение. Ты что, не знаешь, что туда идут партийные и советские функционеры, чтобы продвинуться по служебной лестнице? Там все места распределены заранее!
Я этого кулуарного номенклатурного расклада, конечно, не знал, но жажда учиться была сильнее любых преград:
— Дайте мне только четыре увольнительные, я вас очень прошу!
— Ладно, иди, — сдался Танчик. — Дам команду Косько, он тебе всё выпишет.
Я сразу же написал в Курган своей тете Нине Белотеловой, чтобы она сделала нотариально заверенную копию моего аттестата и срочно выслала мне учебники по истории и литературе. Вскоре бандероль пришла в часть. Наш ротный Косько, то и дело застававший меня в казарме с конспектами, лишь злобно бросал сквозь зубы:
— Мне только историка в роте не хватало!
Глава 36. Из стройбата в университет
И вот настал день первого экзамена. Университет ошеломил меня — и вовсе не тем, что был окружен великолепной кованой оградой, а тем, что у входа бурлила веселая, взволнованная толпа нарядных девушек и статных юношей. Девушки, конечно, взволновали меня больше всего. Представьте себе молодого человека, который почти не видел лиц противоположного пола целых полтора года, а тут — пожалуйста, на расстоянии вытянутой руки стоит настоящая девичья красота, да еще и в таком количестве!
Я ужасно стеснялся. Парадную форму мне в части не выдали, впрочем, я и не просил — я вообще был безумно рад, что старшина просто вручил мне увольнительную записку.
Нас запустили в огромный, строгий зал. Рассадили около ста человек, каждого за отдельный стол. Экзаменаторы раздали чистые листы с фиолетовым штемпелем приемной комиссии, ручки и строго предупредили: за любое нарушение правил, появление шпаргалок или обнаружение посторонних записей абитуриент будет немедленно лишен возможности поступать в университет в этом году.
Вскоре на большой доске размашистым мелом вывели три темы для сочинения:
    1. Катерина — «Луч света в темном царстве».
    2. Обломов и Штольц.
    3. «Без пользы жить — безвременная смерть» (И. В. Гёте).
Я замер перед выбором и стал мысленно перебирать варианты. Первой шла драма Островского «Гроза». Образ главной героини — сложный, чувствительный, чистый, возвышенный и довольно-таки смелый — всегда был мне глубоко мил. Девушка наделена ярким воображением, она мечтательна и эмоциональна. Слушая рассказы странников, она как бы видит их наяву. Ей часто снились райские сады и птицы, а когда она входила в церковь, то видела ангелов. Даже речь ее удивительно музыкальна и напевна, напоминающая народные сказания. Недаром Н. А. Добролюбов назвал ее «лучом света в темном царстве».
Катерина — самый привлекательный персонаж пьесы. Из остальных героев мне нравился разве что чудак Кулибин. Ну не безвольного же мужа Тихона называть, эту настоящую тряпку, не говоря уже о грубом хаме Диком или совершенно не понимающей людей Кабанихе. Я презирал и Бориса за его бесхребетность и неспособность оценить, на какую жертву идет женщина, любя его. Ведь она органически не умела лгать и прямо заявляла: «Обманывать-то я не умею; скрыть-то я ничего не могу!» Любовь к Борису — это всё для нее: тоска по воле, мечты о настоящей жизни. Во имя этого чувства она вступает в неравный поединок с окружающим миром. Она не воспринимает свой протест как возмущение против целой системы, даже не задумывается об этом. Но так устроено «темное царство», что любое проявление независимости и личного достоинства воспринимается им как смертельный грех и восстание против основ господства самодуров. Именно поэтому пьеса заканчивается смертью героини: ведь она не только одинока, но и глубоко раздвоена внутренним сознанием своего проступка. Гибель такой женщины — это не крик бессильного отчаяния. Нет, это нравственная победа над тиранией, сковывающей свободу и разум. Самоубийство, по учению церкви, — непрощаемый грех. Но Катерина уже не боится людского суда. Полюбив, она заявляет Борису: «Коли я для тебя греха не побоялась, побоюсь ли я людского суда?» А последними ее словами были: «Друг мой! Радость моя! Прощай!»
Вторая тема — «Обломов и Штольц» — тоже заставила меня задуматься, ведь эта дилемма на протяжении многих лет была для меня болезненной. Больше всего на свете я боялся походить на Илью Ильича. Видимо, какие-то созерцательные черты его характера изначально были мне присущи. Я очень хотел быть похожим на деятельного Штольца, но вместе с тем почему-то все время внутренне бунтовал против сюжета и не мог без боя отдать свою еще воображаемую, а потом и вполне реальную «Ольгу» этому прагматичному, энергичному немцу.
Взвесив всё, я понял, что обе эти темы бьют в одну цель, и окончательно остановился на третьем, философском изречении Гёте: «Без пользы жить — безвременная смерть!» Данное направление захватило меня сразу и целиком. Мне было всего двадцать лет, вся жизнь простиралась впереди. Глубокие внутренние противоречия порой сильно раздирали мою душу, и в своей работе я получил шанс выплеснуть их на бумагу, объединив образы всех этих персонажей с их достоинствами и недостатками.
В своем сочинении по Гёте я развернуто сослался на жизнь Обломова, который желал существовать лишь в абсолютном покое — вкусно есть и сладко спать, только бы никто не нарушал его тишины. По сути, это прозябание никчемное, полностью похожее на смерть. На контрасте я написал про деятельного Штольца, сравнив их жизненные пути. Но главное — твердо вывел мысль о том, что настоящая, полноценная жизнь должна быть созидательной и полезной. Я упомянул современных строителей БАМа и первопроходцев, которые отдают свои силы великим делам. Я написал, что самое важное — жить как горьковский Данко, гореть для людей, совершенно не щадя собственной жизни. Я помнил этот отрывок наизусть и бережно вписал его в текст:
«А лес все пел свою мрачную песню, и гром гремел, и лил дождь... — Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко. И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой. Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещённый этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота. Люди же, изумленные, стали как камни. — Идем! — крикнул Данко и бросился вперед на свое место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям».
И хотя безразличная толпа в итоге даже не заметила смерти героя, он совершил бессмертный человеческий подвиг. Естественно, в своей работе о пользе жизни я написал и о Павке Корчагине, чьи слова были девизом нашего поколения:
«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».
Меня по-настоящему волновал смысл человеческого бытия — вот почему я взял для анализа образы всех этих героев, пропустив их сквозь призму изречения великого Гёте.
Пока я увлеченно писал, по залу строго прохаживались ассистенты. Они бдительно следили за аудиторией и потихоньку выводили нарушителей. Таких несчастных, попавшихся со шпаргалками, оказалось восемь человек.
Иной раз возле меня надолго останавливалась очень красивая, приятная женщина лет тридцати — одна из проверяющих. Когда я полностью закончил черновик и принялся вычитывать текст, она вдруг бесшумно подошла ко мне. Сама доброта в этот миг спешила на помощь солдату: женщина аккуратно дотронулась аккуратным пальчиком до одного слова в моем тексте, а затем указала еще на одно место. Я сразу понял подсказку — в одном предложении у меня не хватало запятой, а во втором закралась досадная ошибка в букве. Я тут же всё исправил.
Результаты первого тура оказались ошеломляющими. Из тридцати separation девяти человек в том экзаменационном списке, куда я был записан, сдали сочинение на оценку «хорошо» всего двое — я и еще одна девушка. Еще одиннадцать абитуриентов с трудом вытянули на тройки. Все остальные поступающие поголовно срезались на двойки и единицы.
Общий конкурс на исторический факультет СГУ составлял невероятные двенадцать человек на место. Из-за столь строгого отбора больше половины претендентов отсеялись в первый же день, а я неожиданно для самого себя оказался в числе главных фаворитов приемной комиссии.
Глава 37. Роковая щель в парте
Нельзя сказать, чтобы я тогда блестяще знал историю, хотя с детства читал запоем. Из Кургана мне регулярно выписывали множество научно-популярных журналов: «Семья и школа», «Вокруг света», «Наука и жизнь» и другие. Из них я черпал массу разрозненных фактов, но стройной системы знаний у меня не было.
Моя школьная учительница истории и географии, Мальцева Нина Варламовна, глубоких знаний от нас и не требовала — ей нужно было лишь сухое зазубривание параграфов из учебника. Если честно, из ее уроков я лучше всего запомнил бесконечные рассказы о ее домашних заботах: то у нее тяжело болели сыновья — то свинкой, то корью, то она везла одного к профессору, то другого к доктору, то у нее в погребе зимой напрочь замерзли картошка и лук… Повествование на уроках вечно шло в таком семейно-бытовом духе.
Дома я к истории почти никогда не готовился. Мне хватало пяти минут на перемене: я быстро просматривал заданный материал, выхватывал главное и шел отвечать. С этим была связана одна забавная школьная история.
Помню, идет очередной урок. Нина Варламовна медленно прохаживается между рядами, внимательно всматривается в притихший класс и тянет нараспев:
— А отвечать у нас пойдет…
В этот момент она мысленно оценивала, на кого бы пал ее выбор. В журнале шла своя негласная бухгалтерия: эта девочка вчера сбегала для нее в буфет за горячими булочками, та — еще какое-нибудь доброе дело сделала. Проще говоря, учительница прицельно выбирала жертву среди тех, кто для нее лично ничем полезным не отличился.
Открывать учебники во время этого ритуала категорически запрещалось, за этим Нина Варламовна следила строжайше. Понимая, что тучи сгущаются, я незаметно положил книгу на колени под парту и через узкую щель между откидной крышкой и основанием стола принялся буквально фотографировать глазами строчки текста, судорожно повторяя абзац.
— Отвечать пойдет… — повторила она, продолжая ходить по классу и мучить нас неопределенностью.
Вдруг ее взгляд упал на меня. А я в этот момент сидел, согнувшись, и буквально буравил глазами ту самую спасительную щель в парте.
— Ремпель! — раздался возмущенный, строгий голос Нины Варламовны, какому нельзя было не подчиниться. — Ты должен смотреть прямо на учительницу, когда она обращается к классу!
Делать нечего. Чтобы не выдать лежащую на коленях книгу, я выпрямился и начал просто пожирать ее глазами. В душе было жутко обидно: ну почему она не понимает, как тяжело терять драгоценные секунды, когда тебя вот-вот могут вызвать к доске?
Нина Варламовна продолжала всматриваться в лица учеников, но мой слишком пристальный, отчаянный взгляд теперь не давал ей покоя. Сменить мишень она уже не могла.
— Ремпель, ну что это такое? — вдруг кокетливо заулыбалась она, явно довольная собственной шуткой. — Ты как-то подозрительно на меня смотришь! Я ведь, чай, не твоя любимая девушка! Ну, раз ты так сильно хочешь — иди, отвечай!
К доске я шел уверенно. К концу четвертой четверти в моем арсенале скопилось уже двенадцать оценок: одна случайная тройка, а остальные — твердые четверки. Столько баллов я набрал потому, что постоянно с места отвечал на ее мелкие дополнительные вопросы, которые она задавала всему классу. При этом у большинства моих одноклассников в графе стояло всего по две или три оценки за три месяца. Я знал это наверняка, так как на переменах усердно изучил классный журнал, который Нина Варламовна часто оставляла открытым на своем столе.
Та единственная тройка в четверти была выставлена за дело, тут я спорить не стану. Но вот дальше учительница провернула странную математическую комбинацию. На основании этой случайной оценки она вывела мне тройку за четвертую четверть. И несмотря на то, что за первую, вторую и третью четверти у меня стабильно стояли четверки, она умудрилась выставить мне тройку за год. На этом же основании жирный трояк перекочевал и в итоговый аттестат за восьмилетнюю школу. Точно такую же несправедливую схему она прокрутила и с оценками по географии. В итоге в моем свидетельстве красовались две обидные тройки.
В те времена наличие даже одной-единственной тройки в свидетельстве об окончании восьмилетки лишало ученика законного права продолжать учебу в старших классах обычной дневной школы. Оглядываясь назад, я не хочу ни в чем обвинять Нину Варламовну и утверждать, будто она сломала мне жизнь, закрыв дорогу в девятый класс. Наверное, так распорядилась сама судьба. В те годы, в свои пятнадцать лет, я и сам толком не знал, чего хочу от будущего
Глава 38. Шпаргалка под профессорским столом
И вот я уже стою возле дверей аудитории, ожидая вызова. Я был одет аккуратно и опрятно, только не в парадную форму, а в свою обычную чистую повседневную гимнастерку и отполированные до зеркального блеска сапоги. Чуть поодаль держалась группа офицеров — они, как и предупреждал майор Танчик, поступали на истфак ради карьеры, чтобы продвинуться повыше по служебной лестнице. Впрочем, военных здесь было совсем мало, буквально единицы, а вокруг бурлила и шумела огромная толпа вчерашних школьников. Подойти к командному составу я, конечно, не рисковал. Кто они — и кто я? Они — при погонах и должностях, а я — обычный рядовой солдат из строительного батальона.
Первым на устный ответ вызвали майора, затем лейтенанта, а следом — нескольких гражданских ребят. Прошло около тридцати минут, и из дверей класса буквально вылетел тот самый майор — бравый, крепко сбитый мужчина невысокого роста. Лицо у него было красное, возбужденное, но до безумия счастливое. Сослуживцы тут же бросились к нему со всех сторон:
— Ну как, товарищ майор?
— Да всё отлично! Сдал на пять!
— Поздравляем! С вас пол-литра!
— Да поставлю! Какие проблемы! Прямо пруха какая-то пошла! Очередное звание дали досрочно, теперь вот тут везет.
Они еще о чем-то весело переговаривались. И вдруг этот счастливый офицер заметил меня. Глядя на мою форму, он по-товарищески улыбнулся и дал мне ценную подсказку:
— Солдатик! Иди в правый ряд и садись за предпоследний стол!
В этот момент из дверей показался лейтенант. Этот, напротив, вышел багровым, потным и растерянным.
— Не сдал я! — глухо выдавил он, махнув рукой. — Ну не знал я этих вопросов, хоть убей! Ни одного не ответил.
Вскоре секретарь приемной комиссии громко объявила мою фамилию. Я переступил порог. Помня совет майора, сразу прошел в правый ряд и сел за тот самый предпоследний стол. Но перед этим я подошел к столу комиссии и вытянул свой билет. В нем значилось:
    1. Общественная и политическая жизнь российского общества в 30–50-е годы XIX века.
    2. «Апрельские тезисы» — основные положения.
    3. Третий вопрос я за давностью лет, признаться, совершенно позабыл.
Опустившись на стул, я разложил перед собой чистые листы и принялся собирать мысли в кулак.
Второе задание билета было для меня открытой книгой — я знал его назубок. «Апрельские тезисы» фактически сформулировали основы ленинизма. Это был четкий, пошаговый план борьбы за перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую, предложенный В. И. Лениным сразу после возвращения в Петроград в апреле 1917 года. Пользуясь отличной памятью, я быстро и уверенно набросал на экзаменационном бланке все десять основных пунктов этой программы.
И тут мне внезапно вспомнился тот крепко сбитый майор, который так настойчиво советовал занять именно это место. Зачем он это сделал? Я из любопытства заглянул под крышку стола, в пустую глубокую нишу. О Боже! Там лежала полностью разорванная на клочки, огромная книга по истории СССР. Предыдущие абитуриенты превратили ее в груду импровизированных шпаргалок.
«Спасибо вам, Нина Варламовна, за то, что я на ваших уроках прошел великолепную начальную школу чтения под партой!» — мысленно поблагодарил я свою школьную учительницу. Каким-то невероятным чудом я сумел быстро отыскать в этих разрозненных обрывках бумаги именно ту тему, что шла у меня первым номером — общественную жизнь России середины XIX века. Там было страниц пять плотного текста, и я буквально впился глазами в спасительные страницы, жадно «фотографируя» строчки.
Очнулся я от очень приветливого, доброжелательного голоса:
— Я вижу, молодой человек, что вы уже полностью готовы?
Я поднял голову. Передо мной стоял высокий, красивый и подчеркнуто интеллигентный мужчина — один из экзаменаторов. На самом деле я был совершенно не готов к тому, чтобы меня сейчас с позором и треском вывели из аудитории за списывание. Я еще слишком свежо помнил, как безжалостно выставляли за дверь людей на письменном туре по литературе за малейшее подозрение в использовании шпор. Сердце ушло в пятки.
Реакция сработала мгновенно. Резко прогнувшись животом вперед, я одним незаметным движением руки загнал весь этот бумажный хлам в самый дальний, глухой конец подстольной ниши. Затем решительно взял свои экзаменационные листки и поднялся со стула.
Преподаватель мягко увлек меня за собой вглубь зала и подвел к столу, где сидела женщина-экзаменатор.
— Профессор Прохоров, — представился мужчина, но имя и отчество его я за давностью лет, к сожалению, запамятовал. Он доброжелательно посмотрел на меня и скомандовал: — Что ж, присаживайтесь. Отвечайте на первый вопрос билета!

Глава 39. Профессорское милосердие
Я не знаю наверняка, видел ли он, что я читал разорванную книгу под столом. Думаю, всё-таки видел, и я бесконечно благодарен ему за эту проявленную человечность. Для меня профессор Прохоров стал разрушителем тех жестких стереотипов, которыми к двадцати годам была довольно основательно заполнена моя голова. Мне сразу вспомнилось, какое колоссальное влияние в юности оказал на меня роман Виктора Гюго «Отверженные». Особенно врезался в память великий поступок епископа Мириэля Диньского. Своей святой ложью жандармам о том, что беглый каторжник Жан Вальжан не крал серебряную посуду, а получил ее в подарок вместе с подсвечниками, епископ спас «отверженного» от новой жестокой каторги и навсегда переродил его душу. Естественно, я не был преступником, я искренне любил людей и свою Родину, но этот акт милосердия в стенах университета заставил меня посмотреть на мир совершенно другими глазами.
— Успокойтесь, молодой человек. Что вы можете сказать по первому пункту билета? — его доброжелательный, удивительно спокойный голос подействовал на меня как лекарство и окончательно вернул к жизни.
— В общественной жизни России в тридцатые-пятидесятые годы девятнадцатого века доминировали два главных философских течения, которые выражали западники и славянофилы, — уверенно начал я. — Между ними велся принципиальный спор с точки зрения выбора не только будущего страны, но и ее коренных устоев, традиций и самобытности. Это была не просто теоретическая дискуссия о том, к какой именно части цивилизации относится российское общество. Это был выбор исторического пути и определение вектора всего дальнейшего движения государства. В сознании интеллигенции еще в девятнадцатом столетии состоялся глубокий раскол.
— Ну и в чем же конкретно заключался этот раскол? — с интересом спросил профессор, внимательно слушая мою речь.
— Западники, к числу которых относились такие видные деятели, как Иван Тургенев и Борис Чичерин, твердо считали, что Россия является частью европейского мира и должна следовать по общему пути развития со странами Запада, — продолжил я. — А славянофилы — среди них были братья Аксаковы и Юрий Самарин — напротив, отстаивали идею о том, что Российская империя обладает своей уникальной, самобытной моделью, основанной на крестьянской общине и православии. Корни противостояния этих концепций невозможно ограничить только девятнадцатым веком. Для глубокого понимания ситуации, а также влияния этих идей на последующие поколения, следует углубиться в отечественную историю гораздо сильнее.
Я окончательно поймал кураж и заговорил еще увереннее:
— В духовной сфере славянофилы взяли за основу православие как главную нравственную опору. Западники же опирались на развитие просвещения, науки, техники и правового сознания. Но при всех коренных разногласиях у них было единое, фундаментальное основание. Это была искренняя вера в грядущее процветание России, требование немедленной отмены крепостного права и решительное, категорическое отрицание любого революционного насилия.
Профессор Прохоров выслушал меня до конца, не перебивая. На его губах играла едва заметная одобрительная улыбка. Затем он повернулся к молчаливой коллеге, сидевшей с ним за одним столом, и веско произнес:
— У меня нет больше вопросов к этому молодому человеку. Я думаю, что он полностью заслуживает оценки «отлично»!
Секретарь вывела в моей ведомости заветную «пятерку». Однако в тот момент у меня не было бурных восторгов по поводу вчерашней четверки за сочинение и отлично сданной истории. Я не расслаблялся ни на секунду — слишком страстно, до боли в груди я хотел учиться в этом прекрасном университете. Впереди меня ждало последнее, решающее испытание.



Глава 40. Свадебный букет для дезертира
В день сдачи устного экзамена по литературе и русскому языку всё вокруг словно сговорилось против меня. Казалось, сама судьба решила приложить все силы, чтобы сорвать мое появление в университете на этом решающем испытании.
Началось с того, что старшина Беготцкий наотрез отказался подписывать мне увольнительную записку. Обращаться к ротному Косько после нашей затяжной вражды было абсолютно бесполезно, а замполита части майора Танчика, который всегда меня выручал, как назло, в тот день в расположении не оказалось. Идти же напрямую к полковнику Ромашкину, суровому командиру полка, я просто не рисковал.
Я пришел на свое рабочее место в ремонтную мастерскую, но и там дело оказалось труба. К нам как раз назначили нового начальника — капитана Горбатенько. Это был такой запредельный, въедливый педант, что даже заикнуться перед ним об отлучке посреди рабочей смены было чистым безумием. Деваться было некуда, отступать за шаг до цели я не собирался. Поняв, что законными путями мне документов не получить, я принял отчаянное решение — идти на экзамен самовольно.
Дождавшись, пока начальство отвлечется, я незаметно выскочил из цеха. Пробираясь дворами сквозь груды строительного хлама, высившиеся горы вынутого грунта и глубокие траншеи возводимых боксов, я осторожно двинулся к дальнему углу автопарка. Там, возле огромного деревянного гаража, обычно отстаивались грузовики, на которых трудились как вольные гражданские водители, так и наши ребята-стройбатовцы. Это был единственный шанс незаметно покинуть территорию части.
В одном из глухих проулков, через который я пробирался, стоял ГАЗ-51. За рулем сидел шофер откровенно жиганистого вида, лет тридцати на вид. По лицу его было заметно, что дешевый алкоголь — хоть и не самый лучший, но вполне привычный его спутник. На подножках кабины с двух сторон висели трое грузин из нашей роты.
— Отдай ключи, падла! — гаркнул один из нападавших и в ту же секунду нанес сильный, хлесткий удар кулаком прямо по зубам водителя.
Сердце у меня обожгло от этой картины. Наглые сослуживцы средь бела дня отбирали у человека транспорт, чтобы рвануть куда-то по своим насущным делам. Пройти мимо я не смог:
— Вы что творите?! А ну оставьте его в покое!
Земляки-кавказцы мгновенно переключили всё свое агрессивное внимание на меня. В их взглядах вспыхнула ярость:
— Шел бы ты отсюда своей дорогой, пока цел!
— Слушай, ты чего лезешь туда, куда тебя не просят, а?!
Ситуация складывалась патовая. Я сам находился в опасной самоволке, и они были в ней же. Им позарез требовались колеса, но и меня время поджимало. Гражданский водитель, сплевывая кровь, был настолько перепуган, что ввязаться со мной в драку против троих жилистых стройбатовцев явно не решился бы. Мне было искренне жаль мужика, но силы оказались слишком неравны. Скрепя сердце, не солоно хлебавши и провожаемый свирепыми взглядами кавказского землячества, я вынужден был продолжить свой путь.
«Что за день-то такой несчастливый, господи…» — обреченно думал я, шагая по пыльной полевой дороге в сторону шоссе и поминутно оглядываясь.
Вдруг позади раздался гул мотора. Около меня притормозил попутный военный ЗИЛ, из окна которого высунулся незнакомый солдат:
— Привет, земеля! Куда тебя подбросить?
— Мне в Саратов надо, прямо к университету, на площадь! — с надеждой выдохнул я.
— Прямо туда не могу, мне по службе в другую сторону, — покачал головой шофер. — Но квартала за четыре до центра тебя без проблем докину. Прыгай!
Я был безмерно рад этой неожиданной удаче. Спустя полчаса я уже шел по городским тротуарам, стремительно приближаясь к заветному университетскому зданию. Я двигался, испуганно вглядываясь в лица прохожих и больше всего на свете опасаясь нарваться на бдительный комендантский патруль. И надо же было такому случиться, что прямо на очередном оживленном перекрестке возле меня со скрипом затормозила нарядно украшенная свадебными лентами «Волга».
Из салона вышла красивая пара, и прелестная невеста махнула мне рукой, предлагая остановиться. Они вдвоем подошли ко мне, и девушка протянула чудесный, огромный букет гладиолусов. Всё это происходило словно в каком-то кино, но это было наяву. Мне, обычному рядовому солдату в скромном повседневном ХБ — и вдруг роскошные цветы!
— Это вам в знак памяти и уважения к советскому воину, к наследнику славных традиций наших отцов и дедов, которые не жалели крови и самой жизни для защиты Отечества, — с искренней улыбкой произнесла она, после чего тепло обняла меня и поцеловала в щеку.
Ее жених тоже крепко пожал мне руку:
— Служи так, чтобы Родина могла спать спокойно!
Я от неожиданности просто-напросто раскомплексовался и потерял дар речи! Но пожелать им взаимного счастья, согласия и долгой совместной жизни все-таки вовремя догадался.
Глава 41. „Три тополя на Плющихе“ в Саратове
И вот картина: иду я по улицам Саратова с этим огромным, пышным букетом — ну прямо как в фильме «Три тополя на Плющихе», только там герой стоял, а я стремительно шагаю, привлекая всеобщее внимание прохожих роскошнейшими гладиолусами, и до смерти боюсь комендантского патруля. Яркие цветы в руках беглого стройбатовца были лучшим ориентиром для любого наряда.
Самого испытания я, как ни странно, совершенно не боялся. В школе у меня была учительница по русскому языку и литературе — ну очень уж дотошная женщина. Звали ее Елена Михайловна Пескова. Она нещадно гоняла нас по всем правилам грамматики и синтаксиса. После каждой контрольной работы она устраивала подробнейший разбор полетов и всегда проявляла поразительную настойчивость, добиваясь, чтобы ученик досконально понял каждую свою оплошность. Меня она в свое время даже заставила сидеть за учебниками пару недель безвылазно, зазубривая правила разбора предложений и синтаксический анализ.
Когда я наконец дошел до аудитории, выяснилось, что в моей экзаменационной группе все абитуриенты уже отстрелялись. Я остался самым последним. Переступив порог, подошел к столу и вежливо протянул этот чудесный дар природы очень строгой, но невероятно красивой молодой женщине из приемной комиссии. Атмосфера в классе мгновенно потеплела.
Она искренне удивилась, а на ее строгом лице появилась теплая улыбка:
— Сколько я уже приняла экзаменов за эти дни, и вы первый, кто пришел с цветами! Спасибо вам. Ну что ж, берите билет.
Я протянул руку к разложенным на столе листкам и вытянул один из них. По литературе мне досталась классическая тема: «Лев Толстой как зеркало русской революции» по знаменитой статье В. И. Ленина .
Нельзя сказать, что я отвечал с абсолютной, железобетонной уверенностью — волнение всё-таки давало о себе знать, да и сами стены университета внушали трепет. Но материал я знал хорошо. В своем ответе я постарался раскрыть суть ленинской мысли: Толстой стал истинным выразителем тех скрытых идей и настроений, которые веками копились у миллионов русских крестьян накануне буржуазно-демократической революции . При этом я подробно остановился на кричащих противоречиях во взглядах писателя . С одной стороны, Лев Николаевич — гениальный художник, создавший грандиозные картины русской жизни, которые стали шедеврами мировой литературы . В его романах звучит мощный, искренний протест против общественной лжи и фальши . Но с другой стороны, он проповедует утопическое непротивление злу насилием, навязывая обществу своего выдуманного Христа .
Экзаменатор выслушала меня внимательно, и мы перешли к практической части по русскому языку. Мне выдали текст, в котором требовалось правильно расставить пропущенные буквы и знаки препинания. В довершение всего там было дано очень сложное сложноподчиненное предложение. Нужно было безошибочно расставить в нем знаки и четко определить тип придаточных.
И вот тут школьная муштра Елены Михайловны Песковой очень помогла. Хоть я и волновался, но шаг за шагом разобрал всю эту заковыристую грамматическую конструкцию. Проверяющая внимательно изучила мою работу, не нашла в ней ни одной ошибки и с уважением вывела в ведомости заветную «пятерку».
Этот важный рубеж был взят, но праздновать победу было еще рано. Впереди меня ждал четвертый, последний экзамен — немецкий язык. Только после него должна была окончательно решиться моя судьба.