В созвездии простобарана 9

Глава девятая. Поправка на любовь
Михаил Баранов сделал Лене предложение в гастрономе.

Не то чтобы он заранее выбрал это место. Напротив, последние две недели Мишка мучительно искал обстановку, достойную исторического события.

Рассматривались ресторан «Прага», прогулка по набережной, поездка в Переделкино и даже планетарий, где, как ему казалось, звёзды могли оказать некоторую моральную поддержку.

Но в «Праге» не нашлось столика, на набережной шёл дождь, в Переделкино Лена не захотела ехать из-за простуды, а планетарий оказался закрыт на техническое обслуживание.

Судьба, по-видимому, имела собственное представление о романтике.

В субботу они отправились за продуктами.

В гастрономе было людно. Возле мясного отдела две женщины выясняли, действительно ли говядина должна быть такого цвета. У кассы пожилой мужчина пытался доказать, что ему недодали один рубль. Кассирша, женщина в очках с тяжёлой оправой, отвечала, что рубль — это не тот предмет, который может исчезнуть незаметно.

Лена стояла перед прилавком с колбасами.

— Миша, возьмём докторской?

— Давай.

— А может, сервелат?

— Давай.

— Ты вообще слушаешь?

— Слушаю.

— Тогда что лучше?

Мишка посмотрел на неё.

В руках она держала авоську. Из-под воротника пальто выбилась прядь волос. На носу блестела маленькая капелька дождя.

Он вдруг совершенно ясно представил себе эту женщину через двадцать лет.

Вот она стоит на такой же кухне, только немного постаревшая. Ругается на плохо закрывающуюся дверцу шкафа. Ставит чайник. Спрашивает, куда он опять дел ножницы.

А он отвечает, что ножницы лежат на подоконнике.

И они оба знают, что на подоконнике ножниц нет.

Мишке неожиданно захотелось прожить именно такую жизнь.

Со всеми исчезнувшими ножницами.

— Лена, выходи за меня замуж.

Она повернулась.

— Чего?

— Замуж за меня выходи.

Лена посмотрела на него.

Потом на колбасу.

Потом снова на него.

— Миша, ты сейчас серьёзно?

— Совершенно.

— Между докторской и сервелатом?

Он смутился.

— Я хотел по-другому.

— По-моему, великолепно.

Она поставила авоську на пол.

— Только ты мне объясни: это предложение руки и сердца или мы всё-таки колбасу выбираем?

— Предложение.

— Тогда да.

Мишка растерялся ещё сильнее.

— Что — да?

— Замуж выйду, Простобаран. А теперь купи сервелат, пока продавщица нас обоих не возненавидела.

Продавщица, женщина с могучими плечами и лицом человека, повидавшего достаточно человеческих страстей за мясным прилавком, неожиданно сказала:

— Молодые люди, я вам от души советую докторскую. В семейной жизни надо начинать с простого. До сервелата ещё доживёте.

Свадьбу устроили небольшую.

По крайней мере, так первоначально договаривались.

Лена хотела пригласить родителей, Светлану и двух подруг.

Мишка — Самуила Абрамовича, Павла Марковича и Лёшку Климова.

Всё вместе составляло примерно пятнадцать человек.

Но Лёшка, узнав о предстоящем событии, немедленно взял организацию на себя.

— Мишань, свадьба — это лицо фирмы!

— При чём здесь фирма?

— А при том, что ты теперь человек известный. Нельзя же жениться, как слесарь из гаража!

— А чем слесарь хуже?

— Ничем. Но у слесаря нет «Орбиты».

Через неделю выяснилось, что приглашены сорок три человека.

Ещё через три дня — пятьдесят восемь.

Мишка попытался протестовать.

— Лёша, я половину этих людей не знаю!

— Вот и познакомишься. Когда ещё такая возможность?

— Но это моя свадьба!

— Правильно. Ты и должен быть самым заинтересованным.

Лена отнеслась к происходящему философски.

— Миш, пусть приглашает. Только предупреди, что если будет больше ста человек, я выйду замуж за кого-нибудь из гостей. Чисто из экономии времени.

В результате собралось шестьдесят два человека, один ребёнок и неизвестный мужчина, которого никто не приглашал, но который так уверенно поздравлял молодых, что его посадили рядом с директором кооператива.

Неизвестный мужчина выпил три рюмки, произнёс тост о вечной любви и ушёл с чужим зонтом.

Лёшка счёл мероприятие успешным.

Самуил Абрамович подарил молодожёнам старинные настольные часы.

— Михаил, — сказал он, — это семейная вещь. Мне их дед оставил.

— Самуил Абрамович, ну зачем…

— Не перебивай. Часы хорошие. Только немного отстают.

— На сколько?

— На семь минут.

— Можно отрегулировать.

— Не надо.

Гольдберг улыбнулся.

— Пусть в доме будет хоть одна вещь, которая не торопится.

Павел Маркович Вайнштейн принёс огромную книгу по истории науки.

На первой странице написал: «Михаилу и Елене. С пожеланием не превращать совместную жизнь в эксперимент».

Лена прочитала посвящение и засмеялась.

— Вот это мне нравится!

Мишка посмотрел на математика.

Тот пожал плечами.

— Я же предупреждал, молодой человек. В браке гипотезы проверяются ежедневно, а экспериментатор обычно не знает, что сам является подопытным.

Поздно вечером, когда гости разошлись, молодожёны остались одни.

На столе стояли недоеденный торт, пустые бокалы и три бутылки шампанского, которые Лёшка велел оставить «для следующего этапа».

Лена сняла туфли.

Села на диван.

Вытянула ноги.

— Господи, какое счастье!

Мишка улыбнулся.

— Что мы поженились?

— Что наконец можно снять эти туфли.

Она посмотрела на него и засмеялась.

— Ну не обижайся. Поженились — тоже хорошо.

Он сел рядом.

Лена положила голову ему на плечо.

Некоторое время они молчали.

Потом она спросила:

— Миш, а ты когда-нибудь представлял себе, что женишься?

— Нет.

— Совсем?

— Я даже не думал, что кому-нибудь понравлюсь настолько, чтобы добровольно со мной жить.

Лена подняла голову.

— А что, у тебя плохой характер?

— Не знаю.

— Ничего. Я скоро выясню.

Она взяла его руку.

— Ты только обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Не пытайся всё делать правильно.

— Почему?

— Потому что тогда мне придётся всё время быть неправильной за нас обоих. Это утомительно.

Мишка засмеялся.

— Хорошо.

— И ещё.

— Что?

— Когда я спрашиваю, любишь ли ты меня, не надо начинать объяснять, почему.

Он повернулся к ней.

— Люблю.

— Вот. Видишь? Сразу получилось.

Первые месяцы семейной жизни были наполнены открытиями.

Мишка узнал, что Лена разговаривает с кошкой.

Причём не просто разговаривает, а обсуждает с ней хозяйственные вопросы, иногда требуя конкретного ответа.

— Муся, кто опять стащил со стола кусок колбасы?

Кошка смотрела в сторону.

— Муся, я тебя спрашиваю!

Кошка начинала умываться.

— Вот так всегда. Совести никакой.

Мишка также обнаружил, что Лена способна одновременно читать книгу, слушать радио и сердиться на него за то, что он неправильно поставил чашку.

Лена, в свою очередь, узнала, что Мишка помнит всё.

Абсолютно всё.

Это оказалось не всегда удобно.

— Миша, ты не помнишь, куда я положила ключи?

— На полку в коридоре. Справа от вазы. Под газетой.

— Спасибо.

Через некоторое время:

— Миша, а где моя синяя блузка?

— В шкафу. Вторая полка. За белой.

— А ты откуда знаешь?

— Видел.

Лена задумалась.

— Слушай, а если я что-нибудь от тебя захочу скрыть?

— Не знаю.

— Придётся тебя сначала ослепить.

Она засмеялась.

Но потом неожиданно посерьёзнела.

— Миша, а ты вообще умеешь забывать?

Он подумал.

— Иногда.

— Что именно?

— То, чего не видел.

Лена долго смотрела на него.

— Бедный ты мой.

— Почему?

— Потому что человеку иногда нужно что-нибудь забыть, чтобы дальше жить.

В доме постепенно появились маленькие привычки.

По воскресеньям они завтракали поздно.

Лена любила пить чай из большой фарфоровой чашки с отколотой ручкой. Мишка дважды пытался заменить её новой, но безуспешно.

— Эта лучше, — говорила Лена.

— Она же битая.

— Зато моя.

Вечерами они иногда гуляли без всякой цели.

Лена называла это «выгуливать мужа».

Мишка предпочитал думать, что они изучают Москву.

Впрочем, изучал главным образом он.

Лена просто любила ходить рядом.

Однажды они оказались на Воробьёвых горах.

Небо было ясным.

Мишка показал ей несколько созвездий.

Потом рассказал о детстве, о лодке, о звёздах, по которым прыгал мысленно.

Лена слушала.

— А если бы ты мог туда попасть по-настоящему?

— Куда?

— На Млечный Путь.

Он задумался.

— Наверное, пошёл бы.

— Один?

Мишка посмотрел на неё.

— Нет.

Лена улыбнулась.

— Правильно. Я бы тебе там пригодилась. Ты ведь, наверное, даже бутербродов с собой не взял бы.

Счастье продолжалось.

Это было подозрительно.

По крайней мере, Мишке так казалось.

Он привык, что после всякого хорошего события нужно ждать неприятного.

Не потому, что верил в приметы.

Просто его картотека слишком часто показывала, как резко меняются человеческие жизни.

Иногда одна подпись соответствовала долгим годам благополучия, а затем — внезапному обрыву.

Иногда после тяжёлого периода наступало спокойствие.

Но абсолютного счастья в картотеке почти не встречалось.

У каждого человека рано или поздно обнаруживалась собственная неприятность.

И Мишка начинал смотреть на свою жизнь как на красивую вазу, поставленную слишком близко к краю стола.

Он видел, что ваза стоит устойчиво.

Но почему-то всё время хотел отодвинуть её подальше.

Однажды Лена принесла домой маленькие детские ботиночки.

Поставила на стол.

Мишка посмотрел.

— Это кому?

— А ты как думаешь?

— Не знаю.

Лена улыбнулась.

— Подумай.

Он посмотрел на ботиночки ещё раз.

Потом на Лену.

Потом снова на ботиночки.

И вдруг всё понял.

— Лен…

Она кивнула.

— Да.

Мишка поднялся.

Подошёл к ней.

Обнял.

Некоторое время они стояли молча.

Потом он спросил:

— Ты уверена?

— Врач сказала, что да.

— А анализы?

— Сделали.

— А повторные?

Лена отстранилась.

— Миша, ты что, сомневаешься в моих способностях?

Он засмеялся.

— Нет.

— Тогда хватит проверять. Просто порадуйся.

Мишка посмотрел на маленькие ботиночки.

И почувствовал такую радость, что ему стало страшно.

Вот теперь, подумал он, мне действительно есть что терять.

В тот вечер он долго сидел в своём кабинете.

На столе лежали бумаги.

В нижнем ящике — фотография подписи, которую он считал Лениной.

Он открыл ящик.

Достал конверт.

Вынул снимок.

Положил под лампу.

Большая верхняя петля.

Плавный росчерк.

Спокойная линия.

Долгая жизнь.

Дети.

Семья.

Он улыбнулся.

Всё совпадает.

Но почти сразу заметил, как сильно ему хочется, чтобы совпадало.

И это испугало.

Раньше он проверял подписи, чтобы установить истину.

Теперь — чтобы получить утешение.

Он впервые почувствовал разницу.

На следующий день Мишка отправился к Павлу Марковичу.

Математик встретил его привычным ворчанием.

— Опять вы, Михаил. Что на этот раз? Новый император? Новая таблица? Или удалось определить дату следующего подорожания хлеба?

— У меня ребёнок будет.

Вайнштейн замолчал.

Потом широко улыбнулся.

— Вот это действительно событие!

Он обнял Мишку.

— Поздравляю!

Они сели пить чай.

Некоторое время говорили о детях.

Павел Маркович рассказывал, как когда-то у его сына поднялась температура, а он, профессиональный математик, полночи пытался вычислить вероятность осложнений, пока жена не отняла у него блокнот и не велела просто принести холодной воды.

— И знаете, — сказал он, — я тогда впервые понял, что математика не обязана участвовать во всех семейных делах.

Мишка улыбнулся.

Потом достал из портфеля фотографию подписи.

— Павел Маркович, посмотрите.

Математик взглянул.

— Чья?

— Лены.

— И что?

— Я давно исследовал. Там всё хорошо.

— Прекрасно.

— Долгая жизнь. Дети. Никаких опасных переломов.

Вайнштейн медленно положил фотографию на стол.

— Михаил, а вы уверены, что это её подпись?

Мишка почувствовал лёгкое раздражение.

— Конечно.

— Вы видели, как она расписалась?

— Нет. Но…

— Но что?

— Подпись была на документе, который она принесла.

Павел Маркович посмотрел на него.

— И вы решили, что документ её?

— Да.

Математик снял очки.

— А спросить?

Мишка молчал.

— Михаил, — сказал Вайнштейн тихо, — вы построили сложнейшую систему проверки совпадений. Требуете дополнительных образцов, контролируете масштаб, отбрасываете сомнительные случаи. Но в самом важном исследовании своей жизни не проверили, кому принадлежит исходный документ.

— Это её подпись, — повторил Мишка.

Однако теперь голос его звучал не так уверенно.

Павел Маркович не стал спорить.

Только спросил:

— А почему вы не хотите проверить?

Мишка опустил глаза.

— Потому что боюсь.

— Чего?

— Что окажется не так.

Математик долго молчал.

Потом произнёс:

— Вот теперь, Михаил, мы наконец добрались до настоящей науки.

— Почему?

— Потому что наука начинается там, где человек готов потерять любимую гипотезу.

Мишка вернулся домой поздно.

Лена сидела на диване и читала.

Муся спала рядом.

На столе стояла чашка с чаем.

— Ну что, астроном, — спросила Лена, — где пропадал?

— У Павла Марковича.

— Опять звёзды?

— Немного.

Она улыбнулась.

— И что они сегодня сказали?

Мишка посмотрел на неё.

На мягкий свет лампы.

На книгу в её руках.

На маленькие детские ботиночки, стоявшие на полке.

Он хотел спросить.

Просто спросить, чья была подпись на той справке.

Один короткий вопрос.

Он мог бы произнести его за две секунды.

Но тогда пришлось бы объяснять, почему он помнит чужой документ.

Почему тайком сфотографировал его.

Почему несколько месяцев уверял себя, что знает будущее собственной жены.

И Мишка промолчал.

Лена закрыла книгу.

— Ты чего такой серьёзный?

— Ничего.

— Опять твоё «ничего».

Она протянула руку.

— Иди сюда.

Он сел рядом.

Лена положила его ладонь себе на живот.

— Вот. Здесь теперь живёт ещё один человек.

Мишка осторожно коснулся её.

И вдруг понял, что никакие линии на бумаге не способны передать этого ощущения.

Тепла.

Страха.

Надежды.

И такой нежности, от которой хотелось плакать.

— Лен, — прошептал он.

— Что?

— Я тебя люблю.

Она улыбнулась.

— Знаю.

— Очень.

— Это тоже знаю.

Потом посмотрела на него внимательнее.

— А вот чего ты боишься, пока не знаю.

Он хотел ответить.

Но не смог.

Ночью Мишка снова открыл ящик стола.

Достал фотографию.

Положил рядом с чистым листом.

Взял ручку.

На мгновение ему захотелось поставить собственную подпись и сравнить обе судьбы.

Может быть, там обнаружится что-нибудь важное.

Может быть, он наконец поймёт, что ждёт их впереди.

Но страх оказался сильнее.

Он отложил ручку.

Сложил фотографию.

Закрыл ящик.

И долго сидел в темноте.

Впервые за много лет ему захотелось вернуться на старую лодку за дачным сараем.

Туда, где звёзды пружинили под ногами.

Где не было ни подписей, ни предсказаний, ни смертей.

Где можно было прыгнуть с одной звезды на другую, не задумываясь, выдержит ли следующая.

Он поднялся.

Пошёл в спальню.

Лена спала.

Мишка лёг рядом.

Она, не просыпаясь, взяла его за руку.

И он почувствовал, как страх немного отступает.

Совсем ненадолго.

Но в тот момент ему хватило и этого.

Весной у Лены начались головные боли.

Сначала редко.

Потом чаще.

Она объясняла их усталостью.

Мишка соглашался.

Ему очень хотелось соглашаться.

Однажды утром Лена долго не могла застегнуть маленькую пуговицу на блузке.

Пальцы словно не слушались.

Она засмеялась.

— Миша, посмотри, до чего дошла. Скоро ты меня одевать будешь.

Он подошёл.

Застегнул пуговицу.

Но почему-то запомнил это утро особенно ясно.

Потом она несколько раз пожаловалась на головокружение.

Затем стала быстрее уставать.

Врач посоветовал обследоваться.

Лена отмахнулась.

— Ну конечно. Беременность, работа, весна. Тут кто угодно устанет.

Мишка кивнул.

Но вечером достал свой архив.

Долго смотрел на подпись.

Плавная линия.

Большая петля.

Спокойный росчерк.

Никаких опасных разрывов.

Он повторил вслух:

— Всё будет хорошо.

Потом ещё раз.

— Всё будет хорошо.

Но чем чаще он произносил эти слова, тем меньше они походили на уверенность.

И тем больше — на просьбу.

Через неделю Лена потеряла сознание в издательстве.

Коллеги вызвали скорую.

Мишке позвонили в «Орбиту».

Когда он приехал в больницу, она уже пришла в себя.

Лежала на койке, бледная, с растрёпанными волосами.

Увидев его, попыталась улыбнуться.

— Миша, ну ты только не пугайся.

Он подошёл.

Сел рядом.

— Что случилось?

— Не знаю. Голова закружилась. Потом темно.

Он взял её руку.

Она была холодной.

Лена посмотрела на него.

— Ты чего молчишь?

— Я здесь.

— Вижу.

Она слабо улыбнулась.

— Только не начинай свои расследования. Врачи разберутся.

Мишка кивнул.

Но когда она закрыла глаза, он вдруг почувствовал ужасную мысль.

А если я ошибся?

Он попытался отогнать её.

Не получилось.

Впервые за долгие годы человеку, который мог восстановить по памяти тысячи чужих линий, отчаянно захотелось забыть одну.

Ту самую.

С красивой верхней петлёй.

С длинным плавным росчерком.

С обещанием долгой счастливой жизни.

Конец девятой главы.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым