В чём кого осудишь, в том и сам побудешь

            
            Кто бы знал, что такое возможно. Поговорок на эту тему тьма, и она их хорошо знала: «В чём кого осудишь, в том и сам побудешь». Помнить бы да не осуждать… А сколько раз она сама мысленно корила тех, кто постоянно менял фотографии на сайтах: то в одной позе, то в другой, то задумчив, то грустен, то среди цветов, то с белозубой улыбкой во весь кадр, то с обработкой ИИ.  И разве мы знаем истину? Может, это просто отчаянное желание, чтобы тебя запомнили именно таким - разным. А может, других фотографий и не будет вовсе - по самым разным, порой невыносимо горьким причинам.

Вот и она теперь часто выкладывала свои снимки - без прикрас, без помощи ИИ, не пряча морщин и седины. Седина и морщинки - это не изъяны, они не меняют ни сути, ни характера; ты остаёшься узнаваемой. Именно такой ей хотелось остаться в памяти тех, кто её знал.

            Совсем скоро придётся прикрывать лицо маской или шарфом. Позже жизнь сама подскажет, как удобнее, чтобы не бросалось в глаза. Сейчас она уже почти не выходила из дома, вела затворнический образ жизни, а дальше и вовсе не хотела видеть людей. Не из гордости, а от усталости перед чужой жалостью, перед нарочито бодрым тоном, перед блуждающим взглядом, в котором мелькало не сочувствие, а неловкость. Неискренность чувствовалась нутром.

Даже когда она всех успокоила, что онкологию исключили, многое стало ясно: кто был рядом из жалости, а кто - по-настоящему, по дружбе. И от этого понимания становилось не легче, а тяжелее: ведь вместе с жалостью уходили и те, кто казался близким.

            С содроганием она представляла себе больницу, кабинет онколога «лицо-шея» и бесконечную очередь, где люди разного возраста пытались спрятать свою уязвимость: кто повязкой, кто маской, кто шарфиком, а кто, напротив, упрямо сидел с открытым, перекошенным лицом, будто бросая вызов страху. В этой очереди даже мелкие недоразумения отзывались острой обидой.

        Вот и тогда бравый военнослужащий привёл девушку в форме и настойчиво доказывал, что его жена должна пройти первой - у них льгота. При этом девушка выглядела вполне здоровой на фоне других, чьи лица уже несли следы страданий и операций. Рядом тихо сидела молодая женщина в розовой маске, с блокнотом и ручкой: после операции она не могла говорить и записывала всё, что хотела сказать. Когда шум стал невыносимым, из кабинета вышла медсестра. Её усталый взгляд скользнул по очереди, задержавшись на каждом, словно она пыталась удержать в памяти все эти лица, чтобы никого не обидеть.

- Не волнуйтесь, мы всех примем. Да, ваша жена имеет льготу, - спокойно сказала она.

 - Только подскажите, как мне поступить с другими? Хотя бы вот с этой женщиной: у неё такая же льгота, только Вы живы, а она месяц назад похоронила мужа.
 
В этих словах не было упрёка - только горькая, выстраданная справедливость, от которой у всех вдруг опускались руки.

           А в кабинете самообладание всегда куда-то исчезало. Непрошенные слёзы подступали к глазам, заливали душу, и в голове билась одна и та же отчаянная мысль: «Ну почему именно лицо? Пусть бы хоть что-то другое… Мне не привыкать к трудностям, но только не это…»

После приёма она долго успокаивала себя одними и теми же словами:

- Господь ко мне милостив, всё восстановится. Правда, доктор сказал, что восстановление идёт у всех по-разному: у кого-то полгода, у кого-то дольше, а у кого-то быстрее. Главное - набраться терпения и не впадать в отчаяние. Господи, помилуй меня, грешную…